Блог
555 0

Леонардо да винчи воспоминание детства. Зигмунд Фрейд

Зигмунд Фрейд

  • Леонардо да Винчи. Воспоминание детства
  • Сноски

Зигмунд Фрейд. Леонардо да Винчи: Воспоминание детства

Леонардо да Винчи. Воспоминание детства

Когда психиатрическое исследование, пользующееся обычно больным человеческим материалом, приступает к одному из гигантов человеческого рода, оно руководствуется при этом совсем не теми мотивами, которые ему так часто приписывают профаны. Оно не стремится «очернить лучезарное и втоптать в грязь возвышенное»: ему не доставляет удовольствия умалить разницу между данным совершенством и убожеством своих обычных объектов исследования. Оно только находит ценным для науки все, что доступно пониманию в этих образцах, и думает, что никто не настолько велик, чтобы для него было унизительно подлежать законам, одинаково господствующим над нормальным и болезненным.Леонардо да Винчи (1452-1519) был одним из величайших людей итальянского Ренессанса. Он вызывал удивление уже у современников, однако представлялся и им, как и нам, еще до сих пор, загадочным. Всесторонний гений, «которого очертания можно только предчувствовать, но никогда не познать», он оказал неизмеримое влияние как художник на свое время; но уже только нам выпало на долю постичь великого натуралиста, который соединялся в нем с художником. Несмотря на то что он оставил нам великие художественные произведения, тогда как его научные открытия остались неопубликованными и неиспользованными, все же в его развитии исследователь никогда не давал полной воли художнику, зачастую тяжело ему вредил и под конец, может быть, совсем подавил его. Вазари вкладывает в его уста в смертный час самообвинение, что он оскорбил Бога и людей, не выполнив своего долга перед искусством. И если даже этот рассказ Вазари не имеет ни внешнего, ни тем более внутреннего правдоподобия, а относится только к легенде, которая начала складываться о таинственном мастере уже при его жизни, все же он бесспорно имеет ценность как показатель суждений тех людей и тех времен.Что же это было, что мешало современникам понять личность Леонардо? Конечно, не многосторонность его дарований и сведений, которая дала ему возможность быть представленным при дворе герцога Миланского, Лодовика Сфор-ца, прозванного иль Моро, в качестве лютниста, играющего на им самим изобретенном инструменте, или позволила написать этому герцогу то замечательное письмо, в котором он гордился своими заслугами строителя и военного инженера. К такому соединению разносторонних знаний в одном человеке время Ренессанса, конечно, привыкло; во всяком случае Леонардо был только одним из блестящих примеров этого. Он не принадлежал также и к тому типу гениальных людей, с виду обделенных природой, которые и со своей стороны не придают цены внешним формам жизни и в болезненно-мрачном настроении избегают общения с людьми. Напротив, он был высок, строен, прекрасен лицом и необыкновенной физической силы, обворожителен в обращении с людьми, хороший оратор, веселый и приветливый. Он и в предметах, его окружающих, любил красоту, носил с удовольствием блестящие одежды и ценил утонченные удовольствия. В одном указывающем на его склонность к веселью и наслаждению месте своего «Трактата о живописи» он сравнивает художество с родственными ему искусствами и изображает тяжесть работы скульптора: «Вот он вымазал себе лицо и напудрил его мраморной пылью так, что выглядит булочником; он покрыт весь мелкими осколками мрамора, как будто снег нападал ему прямо на спину и жилище его наполнено осколками и пылью. Совсем другое у художника… художник сидит со всеми удобствами перед своим произведением – хорошо одетый и водит совсем легкой кисточкой с прелестными красками. Он разодет, как ему нравится. И жилище его наполнено веселыми рисунками и блестит чистотой. Зачастую у него собирается общество музыкантов или лекторов различных прекрасных произведений, и слушается это с большим наслаждением без стука молотка и другого какого шума».Конечно, очень вероятно, что образ сверкающе веселого, любящего удовольствия Леонардо верен только для первого, более продолжительного, периода жизни художника. С той поры, как падение власти Лодовика Моро заставило его покинуть Милан, обеспеченное положение и поле деятельности, чтобы до самого последнего своего пристанища во Франции вести скитальческую, бедную внешними успехами жизнь, с той поры могли померкнуть блеск его настроения и выступить яснее странные черты его характера. Усиливающееся с годами отклонение его интересов от искусства к науке также должно было способствовать увеличению пропасти между ним и его современниками. Все эти опыты, над которыми он, по их мнению, «проваландывал время», вместо того чтобы усердно рисовать заказы и обогащаться, как, например, его бывший соученик Перуджино, казались им причудливыми игрушками и даже навлекали на него подозрение, что он служит «черной магии». Мы, знающие по его запискам, что именно он изучал, понимаем его лучше. В то время когда авторитет церкви начал заменяться авторитетом античного мира и когда еще не знали беспристрастного исследования, он был предтеча и даже достойный сотрудник Бэкона и Коперника – поневоле одинокий. Когда он разбирал трупы лошадей и людей, строил летательные аппараты, изучал питание растений и их реагирование на яды, он, во всяком случае, далеко уходил от комментаторов Аристотеля и приближался к презираемым алхимикам, в лабораториях которых экспериментальное исследование находило, по крайней мере, приют в те неблагоприятные времена.Для его художественной деятельности это имело то последствие, что он неохотно брался за кисть, писал все реже, бросал начатое и мало заботился о дальнейшей судьбе своих произведений. Это-то и ставили ему в упрек его современники, для которых его отношение к искусству оставалось загадкой.Многие из позднейших почитателей Леонардо пытались сгладить упрек в непостоянстве его характера. Они доказывали, что то, что порицается в Леонардо, есть особенность больших мастеров вообще. И трудолюбивый, ушедший в работу Микеланджело оставил не оконченными многие из своих произведений, и в этом он так же мало виноват, как и Леонардо. Иная же картина не столько была неокончена, сколько считалась им за таковую. То, что профану уже кажется шедевром, для творца художественного произведения все еще неудовлетворительное воплощение его замысла; перед ним носится то совершенство, которое передать в изображении ему никак не удается. Всего же менее возможно делать художника ответственным за конечную судьбу его произведений.Как бы ни были основательны многие из этих оправданий, все же они не объясняют всего в Леонардо. Мучительные порывы и ломка в произведении, оканчивающиеся бегством от него и равнодушием к его дальнейшей судьбе, могли повторяться и у других художников; но Леонардо, без сомнения, проявлял эту особенность в высшей степени. Сольми цитирует слова одного из его учеников: «Pavera, che ad ogni ora-tremasse, quando si poneva a dipendere, e pero non diede mai fine ad alcuna cosa cominciata, considerando la grandezza dell"arte, talche egliscorgeva errori in quelle cose, che ad"altri parevano mira-coli» («Казалось, что ему порой бывает страшно писать, и тогда он вовсе не кончал начатого, понимая величие искусства и неизбежность ошибок в нем, а другим это казалось чем-то необыкновенным или чудом». – Пер. В. В. Кошкина). Его последние картины: «Леда», «Мадонна Сант"Онофрио», «Бахус» и «Сан Джиованни Баттиста младший» остались будто бы неоконченными, «как бывало почти со всеми его делами и занятиями…». Ломаццо, который делал копию «Тайной вечери», ссылается в одном сонете на известную неспособность Леонардо закончить какое-нибудь произведение: «Похоже, что и кисть у него уже не поднималась на картину, у нашего божественного да Винчи. И вот многие вещи его не закончены». Медлительность, с которой Леонардо работал, вошла в пословицу. Над «Тайной вечерей» в монастыре Санта-Мария делле Грацие в Милане работал он, после основательной к этому подготовки, целых три года. Один его современник, новеллист Маттео Банделли, бывший в то время молодым монахом в монастыре, рассказывает, что часто Леонардо уже рано утром всходил на леса, чтобы до сумерек не выпускать из руки кисти, забывая есть и пить. Потом проходили дни без того, чтобы он прикоснулся к работе, временами оставался он часами перед картиной, удовлетворяясь переживанием ее внутренне. В другой раз приходил он в монастырь прямо со двора Миланского замка, где он делал модель статуи всадника для Франческо Сфорца, чтобы сделать несколько мазков на одной из фигур и потом немедленно уйти. Портрет Моны Лизы, жены флорентийца Франческо Джокондо, писал он, по словам Вазари, четыре года, не будучи в состоянии его закончить, что подтверждается, может быть, еще и тем, что портрет не был отдан заказчику, а остался у Леонардо, который взял его с собой во Францию. Приобретенный королем Франциском I, он составляет теперь одно из величайших сокровищ Лувра.Если сопоставить эти рассказы о характере работы Леонардо со свидетельством многочисленных сохранившихся после него эскизов и этюдов, во множестве варьирующих каждый встречающийся в его картине мотив, то придется далеко отбросить мнение о мимолетности и непостоянстве отношения Леонардо к его искусству. Напротив, замечается необыкновенная углубленность, богатство возможностей, между которыми только медленно выкристаллизовывается решение, запросы, которых более чем достаточно, и задержка в выполнении, которая, собственно говоря, не может быть объяснена даже и несоответствием сил художника с его идеальным замыслом. Медлительность, издавна бросавшаяся в глаза в работе Леонардо, оказывается симптомом этой задержки как предвестник отдаления от художественного творчества, которое впоследствии и наступило. Эта задержка определила и не совсем незаслуженную судьбу «Тайной вечери». Леонардо не мог сродниться с рисованием al fresco, которое требовало быстроты работы, пока еще не высох грунт; поэтому он избрал масляные краски, высыхание которых ему давало возможность затягивать окончание картины, считаясь с настроением и не торопясь. Но эти краски отделялись от грунта, на который накладывались и который отделял их от стены; недостатки этой стены и судьбы помещения присоединились сюда же, чтобы решить непредотвратимую, как кажется, гибель картины.Из-за неудачи подобного же технического опыта погибла, кажется, картина битвы всадников у Ангиари, которую он позднее начал рисовать в конкурсе с Микеланджело на стене зала del Consiglio во Флоренции и тоже оставил недоконченной. Похоже, как будто постороннее участие экспериментатора сначала поддерживало искусство, чтобы потом погубить художественное произведение.Характер Леонардо проявлял еще и другие необыкновенные черты и кажущиеся противоречия. Некоторая бездеятельность и индифферентность были в нем очевидны. В том возрасте, когда каждый индивидуум старается захватить для себя как можно большее поле деятельности, что не может обойтись без развития энергичной агрессивной деятельности по отношению к другим, он выделялся спокойным дружелюбием, избегал всякой неприязни и ссор. Он был ласков и милостив со всеми, отвергал, как известно, мясную пищу, потому что считал несправедливым отнимать жизнь у животных, и находил особое удовольствие в том, чтобы давать свободу птицам, которых он покупал на базаре. Он осуждал войну и кровопролитие и называл человека не столько царем животного царства, сколько самым злым из диких зверей. Но эта женственная нежность чувствований не мешала ему сопровождать приговоренных преступников на их пути к месту казни, чтобы изучать их искаженные страхом лица и зарисовывать в своей карманной книжке, не мешала ему рисовать самые ужасные рукопашные сражения и поступить главным военным инженером на службу Цезаря Борджиа. Он кажется часто как будто индифферентным к добру и злу, – или надо мерить его особой меркой. В ответственной должности участвовал он в одной военной кампании Цезаря, которая сделала этого черствого и вероломнейшего из всех противников обладателем Романии. Ни одна черточка произведений Леонардо не обнаруживает критику или сочувствие событиям того времени. Напрашивается сравнение его с Гёте во время французского похода.Если биограф в самом деле хочет проникнуть в понимание душевной жизни своего героя, он не должен, как это бывает в большинстве биографий, обходить молчанием из скромности или стыдливости его половую своеобразность. С этой стороны о Леонардо известно мало, но это малое очень значительно. В те времена, когда безграничная чувственность боролась с мрачным аскетизмом, Леонардо был примером строгого полового воздержания, какое трудно ожидать от художника и изобразителя женской красоты, Сольми цитирует следующую его фразу, характеризующую его целомудрие: «Акт соития и все, что стоит с ним в связи, так отвратительны, что люди скоро бы вымерли, если бы это не был освященный стариной обычай и если бы не оставалось еще красивых лиц и чувственного влечения». Оставленные им сочинения, которые ведь не исключительно трактуют высшие научные проблемы, но содержат и предметы безобидные, которые кажутся нам едва ли даже достойными такого великого духа (аллегорическая естественная история, басни о животных, шутки, предсказания), в такой степени целомудренны, что это удивительно было бы даже в произведении нынешней изящной литературы. Они так решительно избегают всего сексуального, как будто бы только один Эрос, который охраняет все живущее, есть материя, недостойная любознательности исследователя. Известно, как часто великие художники находят удовольствие в том, что дают перебеситься своей фантазии в эротических и даже непристойных изображениях; от Леонардо, напротив, мы имеем только некоторые анатомические чертежи внутренних женских половых органов, положения плода в утробе матери и тому подобное.Сомнительно, чтобы Леонардо когда-нибудь держал женщину в любовных объятиях; даже о каком-нибудь духовном интимном отношении его с женщиной, какое было у Мике-ланджело с Викторией Колонной, ничего не известно. Когда он жил еще учеником в доме своего учителя Веррокьо, на него и других юношей поступил донос по поводу запрещенного гомосексуального сожития. Расследование окончилось оправданием. Кажется, он навлек на себя подозрение тем, что пользовался как моделью имевшим дурную славу мальчиком. Когда он стал мастером, он окружил себя красивыми мальчиками и юношами, которых он брал в ученики. Последний из этих учеников, Франческо Мельци, последовал за ним во Францию, оставался с ним до его смерти и назначен был им его наследником. Не разделяя уверенности современных его биографов, которые, разумеется, отвергают с негодованием возможность половых отношений между ним и его учениками как ни на чем не основанное обесчещение великого человека, можно было бы с большей вероятностью предположить, что нежные отношения Леонардо к молодым людям, которые по тогдашнему положению учеников жили с ним одной жизнью, не выливались в половой акт. Впрочем, в нем нельзя и предполагать сильной половой активности.Особенность его сердечной и сексуальной жизни в связи с его двойственной природой художника и исследователя возможно понять только одним путем. Из биографов, которые часто бывают очень далеки от психологической точки зрения, по-моему, один только Сольми приблизился к решению этой загадки; но поэт Дмитрий Сергеевич Мережковский, выбравший Леонардо героем большого исторического романа, создал этот образ именно на таком понимании необыкновенного человека, выразив очень ясно этот свой взгляд, хотя и не прямо, но, как поэт, в поэтическом изображении. Сольми высказывает такое суждение о Леонардо: «Ненасытная жажда познать все окружающее и анализировать холодным рассудком глубочайшие тайны всего совершенного осудила произведения Леонардо оставаться постоянно неоконченными». В одной статье Conferenze Florentine цитируется мнение Леонардо, которое дает ключ к пониманию его символа веры и его натуры: «Nessuna cosa si puo amare neodiare, se prima non si ha cognition di quella. – He имеешь права что-будь лю-бить или ненавидеть, если не приобрел основательного знания о сущности этого». И то же самое повторяет Леонардо в одном месте «Трактата о живописи», где он, видимо, защищается против упрека в антирелигиозности: «Но такие обвинители могли бы молчать. Потому что это есть способ познать Творца этакого множества прекрасных вещей и именно это есть путь полюбить столь великого Мастера. Потому что воистину большая любовь исходит из большого познания любимого и если ты мало его знаешь, то сможешь только мало или совсем не сможешь любить его…».Значение этих слов Леонардо не в том, что они сообщают большую психологическую истину; утверждаемое им очевидно ложно, и Леонардо должен был это сознавать не хуже нас. Неверно, что люди ожидают со своей любовью или ненавистью, пока не изучат и не постигнут сущности того, что возбуждает эти чувства; они любят более импульсивно, по мотивам чувства, ничего не имеющего общего с познаванием и действие которого обсуждением и обдумыванием разве только ослабляется. Поэтому Леонардо мог желать только высказать, что то, как любят люди, не есть истинная, несомненная любовь; что должно любить так, чтобы сначала подавить страсть, подвергнуть ее работе мыслии только тогда позволить развиться чувству, когда оно выдержало испытание разума. И мы понимаем: при этом он хочет сказатьГчто у него это происходит таким образом; для всех же других было бы желательно, чтобы они относились к любви и ненависти, как он сам.И у него это, кажется, было на самом деле так. Его аффекты были обузданы и подчинены стремлению исследовать; он не любил и не ненавидел, но только спрашивал себя, откуда то, что он должен любить или ненавидеть, и какое оно имеет значение. Таким образом, он должен был казаться индифферентным к добру и злу, к прекрасному и отвратительному. Во время этой работы исследования любовь и ненависть переставали быть руководителями и превращались равномерно в умственный интерес. На самом деле Леонардо не был бесстрастен; он не лишен был этой божественной искры, которая есть прямой или косвенный двигатель – il primo mo-tore – всех дел человеческих. Но он превратил свои страсти в одну страсть к исследованию; он предавался исследованию с той усидчивостью, постоянством, углубленностью, которые могут исходить только из страсти, и, на высоте духовного напряжения достигнув знания, дает он разразиться долго сдерживаемому аффекту и потом свободно излиться, как струе по отводящему рукаву, после того как она отработала. На высоте познания, когда он мог окинуть взглядом соотношение вещей в исследуемой области, его охватывал пафос, и он в экстазе восхваляет величие этой области творения, которую он изучал, или – облекаясь в религиозность – величие ее Творца. Сольми ясно схватил этот процесс превращения у Леонардо. Цитируя одно такое место, где Леонардо воспевает величие непреложности законов природы («О чудесная необходимость…»), он говорит: «Tale transfigurazione della scienza della natura in emozione, quasi direi, religiosa, ё une dei tratti caratteristici de"manoscritti vinciani, e uno dei tratti caratteristici de"manoscritti vinciani, si trova cento volte espressa…» («Это преобразование познания природы в эмоциях я назван бы религией, и в этом одна из характернейших черт рукописей да Винчи, черт, стократно в них повторенных…».Леонардо за его ненасытную и неутомимую страсть к исследованию назвали итальянским Фаустом. Но, отказываясь от всех соображений о возможности превращения стремления к исследованию в любовь к жизни, что мы должны принять как предпосылку трагедии Фауста, должно заметить, что развитие Леонардо приближается к спинозовскому миросозерцанию.Превращение психической энергии в различного рода деятельность может быть так же невозможно без потери, как и превращение физических сил. Пример Леонардо учит, как много другого можно проследить на этом процессе. Из откладывания любить на то время, когда познаешь, выходит замещение. Любят и ненавидят уже не так сильно, когда дошли до познания; тогда остаются по ту сторону от любви и нена-висти. Исследовали – вместо того чтобы любить. И поэтому, может быть, жизнь Леонардо настолько беднее была любовью, чем жизнь других великих людей и других художников Его, казалось, не коснулись бурные страсти, сладостные и всепожирающие, бывшие у других лучшими переживаниями. И еще другие были последствия. Он исследовал, вместо того чтобы действовать и творить. Тот, кто начал ощущать величие мировой закономерности и ее непреложности, легко теряет сознание своего собственного маленького Я. Погруженный в созерцание, истинно примиренный, легко забывает он, что сам составляет частицу этих действующих сил природы и что надо, измеривши свою собственную силу, попробовать воздействовать на эту непреложность мира, мира, в котором и малое не менее чудесно и значительно, чем великое. Леонардо начал, вероятно, свои исследования, как думает Сольми, служа своему искусству, он работал над свойствами и законами света, красок, теней, перспективы, чтобы постичь искусство подражания природе и показать путь к этому другим. Вероятно, уже тогда преувеличивал он цену этих знаний для художника. Потом повлекло его, все еще с целью служить искусству, к исследованию объектов живописи, животных и растений, пропорций человеческого тела; от наружного их вида попал он на путь исследования их внутреннего строения и их жизненных отправлений, которые ведь тоже отражаются на, внешности и требуют поэтому быть изображенными искусством. И наконец ставшая могучею страсть повлекла его дальше, так что связь с искусством порвалась. Он открыл тогда общие законы механики, открыл процесс отложения и окаменений в Арнотале, и, наконец, он мог занести большими буквами в свою книгу признание: «И sole non si move (Солнце не движется)». Так распространил он свои исследования почти на все области знания, будучи в каждой из них создателем нового или, по меньшей мере, предтечей и пионером. Однако же его исследования направлены были только на видимый мир, что-то отдаляло его от исследования духовной жизни людей; в «Academia Vinciana», для которой он рисовал очень талантливо замаскированные эмблемы, было уделено психологии мало места.Когда он потом пробовал от исследования вернуться вновь к искусству, из которого исходил, то он чувствовал, что ему мешала новая установка интересов и изменившегося характера его психической деятельности. В картине его интересовала больше всего одна проблема, а за этой одной выныривали бесчисленные другие проблемы, как это он привык видеть в беспредельных и не имеющих возможности быть законченными исследованиях природы. Он был уже не в состоянии ограничить свои запросы, изолировать художественное произведение, вырвать его из громадного мирового соотношения, в котором он знал его место. После непосильных стараний выразить в нем все, что сочеталось в его мыслях, он бывал принужден бросить его на произвол судьбы или объявить его неоконченным.Художник взял некогда исследователя работником к себе на службу, но слуга сделался сильнее его и подавил своего господина.Когда в складе характера личности мы видим одно-единственное сильно выраженное влечение, как у Леонардо любознательность, то для объяснения этого мы ссылаемся на особую наклонность, об органической природе которой в большинстве случаев ничего более точно не известно. Но благодаря нашим психоаналитическим исследованиям на нервнобольных мы склоняемся к двум дальнейшим предположениям, подтверждение которых мы с удовольствием видим в каждом отдельном случае. Мы считаем вероятным, что эта слишком сильная склонность возникает уже в раннем детстве человека и что ее господство укрепляется впечатлениями детской жизни, и далее мы принимаем, что для своего усиления она сначала пользуется сексуальными влечениями, так что впоследствии она в состоянии бывает заменить собою часть сексуальной жизни. Такой человек, следовательно, будет, например, исследовать с тем страстным увлечением, с каким другой отдается своей любви, и он мог бы исследовать, вместо того чтобы любить. И не только в страсти к исследованию, но и во многих других случаях особой интенсивности какого-нибудь влечения дерзаем мы заключить о подкреплении его сексуальностью.Наблюдение ежедневной жизни людей показывает нам, что многим удается перевести значительную часть их полового влечения на их профессиональную деятельность. Половое влечение особенно приспособлено для того, чтобы делать такие вклады, потому что оно одарено способностью сублимирования, то есть оно в состоянии заменить свою ближайшую цель другими, смотря по обстоятельствам, более высокими и не сексуальными целями. Мы считаем доказанным такое превращение, если в истории детства, то есть в истории развития души человека, мы находим, что какое-нибудь сильно выраженное влечение служило сексуальным интересам. Мы далее видим подтверждение этому, если в зрелом возрасте наблюдается бросающийся в глаза недостаток сексуальной деятельности, как будто часть ее заменилась здесь деятельностью этого могучего влечения.Применение этого объяснения по отношению к случаю слишком сильного влечения к исследованию кажется особенно затруднительным, потому что как раз детям неохотно сообщают и об этом серьезном стремлении, и о половых интересах. Между тем эти затруднения легко устранимы. О любознательности маленьких детей свидетельствует их неустанное спрашивание, которое взрослому кажется загадочным, пока он не догадается, что все эти вопросы только околичности и что они нескончаемы, потому что дитя хочет заменить ими только один-единственный вопрос, который оно, однако же, не ставит. Когда ребенок становится старше и предусмотрительнее, то часто это обнаружение любознательности вдруг прекращается. Но полное разъяснение дает нам психоаналитическое исследование, показывающее, что многие, может быть даже большинство, и, во всяком случае, наиболее одаренные дети приблизительно с третьего года жизни переживают период, который можно назвать периодом инфантильного сексуального исследования. Любознательность просыпается у детей этого возраста, насколько мы знаем, не сама собой, но пробуждается впечатлением важного переживания, как, например, рождением сестрицы, – нежелательным, так как ребенок видит в ней угрозу.его эгоистическим интересам. Исследование направляется на вопрос, откуда появляются дети, как раз так, как будто бы ребенок искал способов и путей предупредить такое нежелательное явление. Таким образом, мы с изумлением узнали, что ребенок отказывается верить данным ему объяснениям, например, энергично отвергает полную мифологического смысла сказку об аисте, что начиная с этого акта недоверия он отмечает свою умственную самостоятельность; он чувствует себя часто в несогласии со старшими и им, собственно говоря, никогда больше не прощает, что в поисках правды он был обманут. Он исследует собственными путями, угадывает нахождение ребенка во чреве матери и, исходя из собственных половых ощущений, строит свои суждения о происхождении ребенка от еды, о его рождении через кишечник, о труднопостижимой роли отца, и он уже тогда предчувствует существование полового акта, который представляется ему как нечто злонамеренное и насильственное. Но так как его собственная половая конституция не созрела еще для цели деторождения, то и исследование его, откуда дети, поблуждав в потемках, должно быть оставлено не доведенным до конца. Впечатление от этой неудачи при первой пробе умственной самостоятельности, видимо, бывает длительным и глубоко подавляющим.Когда период детского сексуального исследования разом обрывается энергичным вытеснением, остаются для дальнейшей судьбы любознательности, вследствие ее ранней связи с сексуальными интересами, три различные возможности. Или исследование разделяет судьбу сексуальности; любознательность остается с того времени парализованной, и свобода умственной деятельности может быть ограниченной на всю жизнь, особенно еще и потому, что вскоре посредством религиозного воспитания присоединяется новая умственная задержка. Ясно, что таким образом приобретенная слабость мысли дает сильный толчок к образованию невротического заболевания.Во втором типе интеллектуальное развитие достаточно сильно, чтобы противостоять мешающему ему сексуальному вытеснению. Некоторое время спустя после прекращения инфантильного сексуального исследования, когда интеллект окреп, он, помня старую связь, помогает обойти сексуальное вытеснение, и тогда подавленное сексуальное исследование возвращается из бессознательного в виде склонности к навязчивому анализированию, во всяком случае изуродованное и несвободное, но достаточно сильное, чтобы сделать само мышление сексуальным и окрасить умственные операции наслаждением и страхом, присущими сексуальным процессам.Третий тип, самый редкий и самый совершенный, в силу особого предрасположения избегает как умственной задержки, так и невротического навязчивого влечения к мышлению,-Сексуальное вытеснение и здесь тоже наступает, но ему не удается подавить часть сексуального наслаждения в бессознательное, напротив, либидо избегает вытеснения, сублимируясь с самого начала в любознательность и усиливая стремление к исследованию. И в этом случае исследование тоже превращается в известной степени в страсть и заменяет собой половую деятельность, но вследствие полного различия лежащих в основе психических процессов (сублимирование вместо прерывания из бессознательного) не получается характера невроза, выпадает связь с первоначальным детским сексуальным исследованием, и страсть может свободно служить интеллектуальным интересам.Вытесненной сексуальности, сделавшей его таким сильным посредством присоединения сублимированного либидо, он отдает дань только тем, что избегает заниматься сексуальными темами.Если мы обратим внимание на соединение у Леонардо сильного влечения к исследованию с бедностью его половой жизни, которая ограничивается, так сказать, идеальной гомосексуальностью, мы склонны будем рассматривать его как образец нашего третьего типа. То, что после напряжения детской любознательности в направлении сексуальных интересов ему удалось большую долю своего либидо сублимировать в страсть к исследованию, это и есть ядро и тайна его существа. Но конечно, нелегко привести доказательства этого взгляда. Для этого необходимо заглянуть в развитие его души в первые детские годы, но кажется безумным рассчитывать на это, так как сведения о его жизни слишком скудны и неточны и, кроме того, дело идет здесь о сведениях и отношениях, которые даже и у лиц нашего поколения ускользают от внимания наблюдателей.Мы знаем очень мало о юности Леонардо. Он родился в 1452 году в маленьком городке Винчи, между Флоренцией и Эмполи; он был незаконный ребенок, что в то время, конечно, не считалось большим пороком; отцом его был синьор Пьеро да Винчи, нотариус и потомок фамилии нотариусов и земледельцев, которые назывались по месту жительства Винчи. Мать его, Катарина, вероятно деревенская девушка, вышедшая замуж за другого жителя Винчи. Эта мать не появляется больше в биографии Леонардо, только поэт Мережковский предполагает следы ее влияния. Единственное достоверное сведение о детстве Леонардо дает официальный документ от 1457 года, Флорентийский налоговый кадастр, где в числе членов фамилии Винчи приведен Леонардо как пятилетний незаконный ребенок синьора Пьеро. Брак синьора Пьеро с некой донной Альбиерой остался бездетным, поэтому маленький Леонардо мог воспитываться в доме отца. Этот отчий дом он покинул только тогда, когда (неизвестно, в каком возрасте) поступил учеником в мастерскую Андреа дель Верроккьо. В 1472 году имя Леонардо встречается уже в списке членов «Compagnia dei Pittore». Это все.

Один-единственный раз, насколько мне известно, Леонардо привел в одной из своих ученых записей сведение из своего детства. В одном месте, где говорится о полете коршуна, он вдруг отрывается, чтобы предаться вынырнувшему воспоминанию из очень ранних детских лет: «Кажется, что уже заранее мне было предназначено так основательно заниматься коршуном, потому что мне приходит в голову как будто очень раннее воспоминание, что, когда я лежал еще в колыбели, прилетел ко мне коршун, открыл мне своим хвостом рот и много раз толкнулся хвостом в мои губы».Итак, детское воспоминание в высшей степени странного характера. Странное по своему содержанию и по возрасту, к которому оно относится. Что человек сохранил воспоминание о времени, когда он был грудным ребенком, в этом, может быть, нет ничего невероятного, хотя такое воспоминание не может ни в каком случае считаться надежным. Однако" то, как утверждает Леонардо, что коршун открыл своим хвостом рот ребенку, звучит так невероятно, так сказочно, что навертывается другое предположение, более доступное пониманию, которое разом разрешает затруднения. Эта сцена с коршуном не есть воспоминание Леонардо, а фантазия, которую он позже создал и перенес в свое детство. Детские воспоминания людей часто имеют именно такое происхождение; они вообще не фиксируются при переживании и не повторяются потом, как воспоминания зрелого возраста, но только впоследствии, когда детство уже окончилось, они воскресают, причем изменяются, искажаются, приспосабливаются к позднейшим тенденциям, так что их трудно бывает строго отделить от фантазий. Может быть, самый лучший способ составить себе понятие об их природе, это вспомнить, каким образом у древних народов начала составляться история. Пока народ был мал и слаб, он не думал о том, чтобы писать свою историю: обрабатывали землю страны, защищали свое существование от соседей, старались отнять у них земли и обогатиться. Это было героическое и доисторическое время. Потом началось другое время, когда стали жить сознательной жизнью, почувствовали себя богатыми и сильными, и теперь явилась потребность узнать, откуда произошли и каким образом стали тем, что есть. История, начавшая отмечать последовательно события настоящего времени, бросила взгляд и назад в прошлое, собрала традиции и саги, объяснила пережитки старого времени по нравам и обычаям и создала таким образом историю древних времен. Эта история древности по необходимости была, скорее, выражением мнений и желаний настоящего, чем изображением прошлого, потому что многое исчезло из памяти народа, другое было искажено, иные следы прошлого истолкованы превратно в духе времени, и кроме всего этого писали ведь историю не по мотивам объективной любознательности, но потому, что хотели влиять на своих современников, их поднять и воодушевить или показать им их отражение. Сознательные воспоминания человека о пережитом в зрелом возрасте можно вполне сравнить с этим процессом создания истории, а его воспоминания детства по способу своего образования и по своей беспочвенности – поздно и тенденциозно составленной первобытной историей народа.Если, следовательно, рассказ Леонардо о коршуне, посетившем его в колыбели, только позже родившаяся фантазия, то должно бы думать, что едва ли стоит дольше на ней и останавливаться. Для ее объяснения можно было бы удовольствоваться открыто выр*аженной тенденцией придать санкцию предопределения судьбы своему занятию проблемой птичьего полета. Однако это пренебрежение было бы такой же несправедливостью, как если бы легкомысленно отбросить материал о сагах, традициях и толкованиях в древней истории народа. Несмотря на все искажения и превратные толкования, ими все-таки представлено реальное прошлое; они то, что народ создал себе из переживаний своего давно прошедшего, под влиянием когда-то могучих и теперь еще действующих мотивов, и если бы только можно было знанием всех действующих сил вновь исправить эти искажения, то за этим легендарным материалом мы могли бы открыть историческую правду. То же самое относится и к воспоминаниям детства или фантазиям единичных личностей. Небезразлично, что человек считает оставшимся в памяти из его детства. Обыкновенно за обрывками воспоминаний, ему самому непонятными, скрыты бесценные свидетельства самых важных черт его духовного развития. Но так как в психоаналитической технике мы имеем превосходные средства, чтобы осветить сокровенное, то можно попытаться пополнить посредством анализа пробел в истории детства Леонардо. Если мы не достигнем при этом достаточной степени достоверности, то мы можем себя утешить тем, что стольким другим исследованиям о великом и загадочном человеке суж-дена была не лучшая участь.Но когда мы посмотрим глазами психоаналитика на фантазию Леонардо о коршуне, то она недолго будет представляться нам странной. Мы вспоминаем, что часто, например в сновидениях, видели подобное, так что мы уверены, что нам удастся эту фантазию сего странного языка перевести на язык общепонятный. Перевод указывает тогда на эротическое. Хвост («coda») – один из известнейших символов и способов изображения мужского полового органа, в итальянском не менее, чем в других языках; представление, заключающееся в фантазии, что коршун открыл рот ребенку и хвостом там усиленно работал, соответствует представлению о fellatio, половом акте, при котором член вводится в рот другого лица. Довольно странно, что эта фантазия носит такой сплошь пассивный характер; она напоминает также некоторые сны женщин или пассивных гомосексуалистов (играющих при сексуальных отношениях женскую роль).Пусть, однако, читатель повременит и в пламенном негодовании не откажется следить за психоанализом из-за того, что уже при первом применении он приводит к непростительному посрамлению памяти великого и чистого человека. Очевидно ведь, что негодование это никогда нам не сможет сказать, что означает фантазия детства Леонардо; с другой стороны, Леонардо недвусмысленно признался в этой фантазии, и мы не откажемся от мысли – от предубеждения, если угодно, – что такая фантазия, как и каждое создание психики, как-то: сон, видение, бред, должно иметь какое-нибудь значение. Поэтому лучше уделим немного внимания аналитической работе, которая ведь не сказала еще своего последнего слова. Влечение брать в рот мужской орган и его сосать, которое причисляется в гражданском обществе к отвратительнейшим извращениям, встречается все же часто у женщин нашего времени и, как доказывают старинные картины, также у женщин старого времени, и, видимо, в состоянии влюбленности притупляется его отталкивающий характер. Врач встречает фантазии, основанные на этой склонности также и у женщин, которые не познакомились с возможностью такого полового удовлетворения, читая сексуальную психопатологию Крафт-Эбинга, или посредством других источников. Видимо, женщинам доступно создавать непроизвольно такие желания-фантазии. Потому что, проверяя, мы видим также, что эти так тяжко преследуемые обычаями действия допускают самое безобидное объяснение. Они не что иное, как переработка другой ситуации, в которой мы все когда-то чувствовали себя отлично, когда в грудном возрасте брали в рот сосок матери или кормилицы, чтобы его сосать. Органическое впечатление этого нашего первого жизненного наслаждения, конечно, осталось прочно запечатлевшимся; когда дитя знакомится позже с выменем коровы, которое по своей функции сходно с грудным соском, а по форме и положению на брюхе с пенисом, оно уже достигло первой ступени для позднейшего образования этой отвратительной сексуальной фантазии.Мы понимаем теперь, почему Леонардо воспоминание о мнимом переживании с коршуном относит к грудному возрасту. Под этой фантазией скрывается не что иное, как реминисценция о сосании груди матери, человечески прекрасную сцену чего он, как многие другие художники, брался изображать кистью на Божьей Матери и ее Младенце. Во всяком случае, запомним, хотя мы еще и не понимаем, что эта одинаково важная для обоих полов реминисценция была обработана мужчиной Леонардо в пассивную гомосексуальную фантазию. Мы оставим пока в стороне вопрос, какая связь могла бы быть между гомосексуальностью и сосанием материнской груди, и только вспомним, что молва в самом деле считала Леонардо гомосексуально чувствующим. При этом нам безразлично, подтвердилось или нет обвинение против юноши Леонардо: не реальное действие, а образ чувствований решает для нас вопрос, можем ли мы в ком-нибудь обнаружить гомосексуальность.Другая непонятная черта детской фантазии Леонардо прежде всего возбуждает наш интерес. Мы объясняем фантазию сосанием матери и находим мать замененною коршуном. Откуда произошел этот коршун и как он попал сюда?Одна догадка навертывается, но такая отдаленная, что хочется от нее отказаться. В священных иероглифах древних египтян мать в самом деле пишется посредством изображения коршуна. Эти египтяне почитали также божество материнства, которое изображалось с головой коршуна или со многими головами, из которых, по крайней мере, одна была головой коршуна. Имя этой богини было Мут; случайное ли это созвучие со словом «Mutter» (мать)? Итак, коршун действительно имеет отношение к матери, но в чем может это нам помочь? Можем ли мы предполагать у Леонардо это сведение, когда чтение иероглифов удалось только Франсуа Шампольону (1790-1832)?Интересно знать, каким путем древние египтяне пришли к тому, чтобы выбрать коршуна символом материнства. Религия и культура египтян была уже для греков и римлян предметом научного интереса, и задолго до того, как мы получили возможность читать египетские письмена, в нашем распоряжении были единичные о них сведения в сохранившихся сочинениях классической древности, сочинениях, которые частью принадлежат известным авторам, как Страбон, Плутарх, Аммиан Морцеллин, частью носят неизвестные имена и сомнительны по своему происхождению и времени появления, как иероглифы Гораполло Гилус и дошедшая до нас под божественным именем Гермес Трисмегит – книга восточной жреческой мудрости. Из этих источников мы узнали, что коршун считался символом материнства, потому что думали, что существуют только женского рода коршуны и что у этой породы птиц нет мужского пола.Как же совершалось оплодотворение коршунов, если они все были только самки? Этому хорошее объяснение дает одно место у Гораполло. В известное время эти птицы останавливаются в своем полете, открывают свои влагалища и зачинают от ветра.Мы теперь неожиданно пришли к необходимости признать очень вероятным то, что еще недавно должны были отвергнуть как абсурд. Леонардо мог очень хорошо знать о научной сказке, которой коршун обязан тем, что египтяне его изображением писали понятие «мать». Это был человек, массу читавший, который интересовался всеми областями литературы и знания. Мы имеем в «Codex Atlanticus» указатель всех имевшихся у него в определенное время книг [М u n t z E. Leonardo da Vinci. P. 282 (Мюнц Е. Леонардо да Винчи).] и еще многочисленные заметки о других книгах, которые он заимствовал у друзей; по списку книг, который Рихтер составил по его запискам, мы едва ли можем переоценить размеры им прочитанного. Не было у него недостатка и в старых и в современных произведениях естественно-исторического содержания. Все эти книги были в то время уже напечатаны, и как раз Милан был в Италии центром молодого книгопечатания.Если мы пойдем дальше, то натолкнемся на сведение, которое возможность того, что Леонардо читал сказку о коршуне, превращает в уверенность. Ученый издатель и комментатор Гораполло делает примечание к уже цитированному тексту: «Впрочем, церковные отцы считали в порядке вещей ту басню о коршунах, об их непорочном зачатии, которое происходит, следовательно, особым способом».Итак, басня об однополости и зачатии коршунов ни в коем случае не осталась безразличным анекдотом, как аналогичная о скарабеях; служители церкви опирались на нее, чтобы иметь естественно-исторический аргумент против сомневающихся в священной истории. Если по самым лучшим источникам древности коршунам было суждено оплодотворяться от ветра, почему бы нечто подобное не могло однажды произойти с женщиной? Вследствие этого отцы церкви «почти все» старались рассказывать басню о коршуне, и едва ли можно сомневаться, что благодаря такому могущественному покровительству она стала известна и Леонардо.Создание фантазии о коршуне Леонардо мы можем представить себе следующим образом: когда он прочел однажды у Отцов церкви или в естественно-исторической книге о том, что коршуны все самки и умеют размножаться без помощи самцов, тогда вынырнуло в нем воспоминание, превратившееся в эту фантазию. Она говорила, что он ведь тоже был таким детенышем коршуна, имевшим мать, но не имевшим отца, и, что часто бывает в столь давних воспоминаниях, к этому присоединился отзвук наслаждения, полученного им у материнской груди. Намеки авторов на дорогой для каждого художника образ Святой Девы с Младенцем должны были способствовать тому, что эта фантазия показалась ему драгоценной и значительной. Ведь таким образом он приходил к отождествлению себя с младенцем Христом, утешителем и спасителем.Когда мы анализируем какую-нибудь детскую фантазию, мы стремимся отделить ее реальное содержание от позднейших воздействий, которые ее изменяют и искажают. В случае Леонардо мы думаем, что знаем теперь реальное содержание его фантазии: замена матери коршуном указывает на то, что ребенок чувствовал отсутствие отца и жил только с матерью. Факт незаконного рождения Леонардо соответствует его фантазии о коршуне, только поэтому мог он сравнить себя с детенышем коршуна. Но мы знаем другой достоверный факт его юности, что пятилетним ребенком он жил в доме своего отца; когда это случилось, несколько ли месяцев спустя после его рождения или несколько недель до составления того кадастра, нам совершенно неизвестно. Но тут выступает толкование фантазии о коршуне и показывает нам, что Леонардо критические первые годы своей жизни провел не у отца и мачехи, а у бедной, покинутой, настоящей своей матери, так что он имел время заметить отсутствие отца. Это кажется слабым и притом слишком смелым выводом психоаналитической работы, но при дальнейшем углублении его значение усилится. Достоверность этого увеличивается еще сопоставлением фактических условий детства Леонардо. Известно, что его отец синьор Пьеро да Винчи женился еще в год рождения Леонардо на знатной донне Альбиере; бездетности этого супружества был обязан мальчик документально доказанным пребыванием на пятом году жизни в доме отца или, скорее, в доме деда. Но не в обычае, чтобы молодой женщине, которая еще рассчитывает на благословение детьми, с самого начала давали на воспитание незаконного отпрыска. Должны были без сомнения сначала пройти годы разочарования, прежде чем решились принять, вероятно, прекрасно развившееся, незаконное дитя для возмещения тщетно ожидаемых законных детей. Наиболее соответствовало бы нашему толкованию фантазий о коршуне, если бы прошли три или даже пять лет жизни Леонардо, прежде чем он променял свою одинокую мать на супружескую чету. Но тогда было уже слишком поздно. В первые три-четыре года жизни фиксируются впечатления и вырабатываются способы реагирования на внешний мир, которые никаким позднейшим переживанием не могут быть лишены их значительности.Если справедливо, что неясные воспоминания детства и на них построенные фантазии всегда заключают самое существенное в духовном развитии человека, то факт, подтверждаемый фантазией о коршуне, что Леонардо свои первые годы жизни провел с одной матерью, должен был иметь выдающееся влияние на склад его внутренней жизни. Под влиянием этого было неизбежно, что ребенок, которому в его детстве представилось одной проблемой больше, чем другим детям, с особой горячностью стал ломать голову над этой загадкой и таким образом рано сделался исследователем, потому что великие вопросы мучили его, откуда являются дети и какое отношение имеет отец к их появлению. Ощущение этой связи между его исследованием и историей его детства вызвало в нем позже восклицание, что ему, наверно, было заранее предназначено углубиться в проблему птичьего полета, потому что его еще в колыбели посетил коршун. Вывести любознательность, направленную на птичий полет, из детского сексуального исследования будет нашей следующей нетрудно исполнимой задачей.

www.koob.ru

Зигмунд Фрейд.

Леонардо да Винчи: Воспоминание детства

Леонардо да Винчи. Воспоминание детства1

он, во всяком случае, далеко уходил от комментаторов Аристотеля и приближался к

презираемым алхимикам, в лабораториях которых экспериментальное исследование

находило, по крайней мере, приют в те неблагоприятные времена.

Для его художественной деятельности это имело то последствие, что он неохотно

брался за кисть, писал все реже, бросал начатое и мало заботился о дальнейшей

судьбе своих произведений. Это-то и ставили ему в упрек его современники, для

которых его отношение к искусству оставалось загадкой.Многие из позднейших почитателей Леонардо пытались сгладить упрек в

непостоянстве его характера. Они доказывали, что то, что порицается в Леонардо,

есть особенность больших мастеров вообще. И трудолюбивый, ушедший в работу

Микеланджело оставил не оконченными многие из своих произведений, и в этом он

так же мало виноват, как и Леонардо. Иная же картина не столько была неокончена,

сколько считалась им за таковую. То, что профану уже кажется шедевром, для

творца художественного произведения все еще неудовлетворительное воплощение его

замысла; перед ним носится то совершенство, которое передать в изображении ему

никак не удается. Всего же менее возможно делать художника ответственным за

конечную судьбу его произведений.Как бы ни были основательны многие из этих оправданий, все же они не объясняют

всего в Леонардо. Мучительные порывы и ломка в произведении, оканчивающиеся

бегством от него и равнодушием к его дальнейшей судьбе, могли повторяться и у

других художников; но Леонардо, без сомнения, проявлял эту особенность в высшей

степени. Сольми цитирует слова одного из его учеников: "Pavera, che ad ogni ora-

tremasse, quando si poneva a dipendere, e pero non diede mai fine ad alcuna cosa

cominciata, considerando la grandezza dell"arte, talche egliscorgeva errori in

quelle cose, che ad"altri parevano mira-coli" ("Казалось, что ему порой бывает

страшно писать, и тогда он вовсе не кончал начатого, понимая величие искусства и

неизбежность ошибок в нем, а другим это казалось чем-то необыкновенным или

чудом". - Пер. В. В. Кошкина). Его последние картины: "Леда", "Мадонна

Сант"Онофрио", "Бахус" и "Сан Джиованни Баттиста младший" остались будто бы

неоконченными, "как бывало почти со всеми его делами и занятиями...". Ломаццо, который делал копию "Тайной вечери", ссылается

в одном сонете на известную неспособность Леонардо закончить какое-нибудь

произведение: "Похоже, что и кисть у него уже не поднималась на картину, у

нашего божественного да Винчи. И вот многие вещи его не закончены".

Медлительность, с которой Леонардо работал, вошла в пословицу. Над "Тайной

вечерей" в монастыре Санта-Мария делле Грацие в Милане работал он, после

основательной к этому подготовки, целых три года. Один его современник,

новеллист Маттео Банделли, бывший в то время молодым монахом в монастыре,

рассказывает, что часто Леонардо уже рано утром всходил на леса, чтобы до

сумерек не выпускать из руки кисти, забывая есть и пить. Потом проходили дни без

того, чтобы он прикоснулся к работе, временами оставался он часами перед

картиной, удовлетворяясь переживанием ее внутренне. В другой раз приходил он в

монастырь прямо со двора Миланского замка, где он делал модель статуи всадника

для Франческо Сфорца, чтобы сделать несколько мазков на одной из фигур и потом

немедленно уйти. Портрет Моны Лизы, жены

флорентийца Франческо Джокондо, писал он, по словам Вазари, четыре года, не

будучи в состоянии его закончить, что подтверждается, может быть, еще и тем, что

портрет не был отдан заказчику, а остался у Леонардо, который взял его с собой

во Францию. Приобретенный королем Франциском I, он

составляет теперь одно из величайших сокровищ Лувра.Если сопоставить эти рассказы о характере работы Леонардо со свидетельством

многочисленных сохранившихся после него эскизов и этюдов, во множестве

варьирующих каждый встречающийся в его картине мотив, то придется далеко

отбросить мнение о мимолетности и непостоянстве отношения Леонардо к его

искусству. Напротив, замечается необыкновенная углубленность, богатство

возможностей, между которыми только медленно выкристаллизовывается решение,

запросы, которых более чем достаточно, и задержка в выполнении, которая,

собственно говоря, не может быть объяснена даже и несоответствием сил художника

с его идеальным замыслом. Медлительность, издавна бросавшаяся в глаза в работе

Леонардо, оказывается симптомом этой задержки как предвестник отдаления от

художественного творчества, которое впоследствии и наступило. Эта задержка определила и не

совсем незаслуженную судьбу "Тайной вечери". Леонардо не мог сродниться с

рисованием al fresco, которое требовало быстроты работы, пока еще не высох

грунт; поэтому он избрал масляные краски, высыхание которых ему давало

возможность затягивать окончание картины, считаясь с настроением и не торопясь.

Но эти краски отделялись от грунта, на который накладывались и который отделял

их от стены; недостатки этой стены и судьбы помещения присоединились сюда же,

чтобы решить непредотвратимую, как кажется, гибель картины.Из-за неудачи подобного же технического опыта погибла, кажется, картина битвы

всадников у Ангиари, которую он позднее начал рисовать в конкурсе с Микеланджело

на стене зала del Consiglio во Флоренции и тоже оставил недоконченной. Похоже,

как будто постороннее участие экспериментатора сначала поддерживало искусство,

чтобы потом погубить художественное произведение.Характер Леонардо проявлял еще и другие необыкновенные черты и кажущиеся

противоречия. Некоторая бездеятельность и индифферентность были в нем очевидны.

В том возрасте, когда каждый индивидуум старается захватить для себя как можно

большее поле деятельности, что не может обойтись без развития энергичной

агрессивной деятельности по отношению к другим, он выделялся спокойным

дружелюбием, избегал всякой неприязни и ссор. Он был ласков и милостив со всеми,

отвергал, как известно, мясную пищу, потому что считал несправедливым отнимать

жизнь у животных, и находил особое удовольствие в том, чтобы давать свободу

птицам, которых он покупал на базаре. Он осуждал войну и

кровопролитие и называл человека не столько царем животного царства, сколько

самым злым из диких зверей. Но эта женственная нежность

чувствований не мешала ему сопровождать приговоренных преступников на их пути к

месту казни, чтобы изучать их искаженные страхом лица и зарисовывать в своей

карманной книжке, не мешала ему рисовать самые ужасные рукопашные сражения и

поступить главным военным инженером на службу Цезаря Борджиа. Он кажется часто

как будто индифферентным к добру и злу, - или надо мерить его особой меркой. В

ответственной должности участвовал он в одной военной кампании Цезаря, которая

сделала этого черствого и вероломнейшего из всех противников обладателем

Романии. Ни одна черточка произведений Леонардо не обнаруживает критику или

сочувствие событиям того времени. Напрашивается сравнение его с Гёте во время

французского похода.Если биограф в самом деле хочет проникнуть в понимание душевной жизни своего

героя, он не должен, как это бывает в большинстве биографий, обходить молчанием

из скромности или стыдливости его половую своеобразность. С этой стороны о

Леонардо известно мало, но это малое очень значительно. В те времена, когда

безграничная чувственность боролась с мрачным аскетизмом, Леонардо был примером

строгого полового воздержания, какое трудно ожидать от художника и изобразителя

женской красоты, Сольми цитирует следующую

его фразу, характеризующую его целомудрие: "Акт соития и все, что стоит с ним в

связи, так отвратительны, что люди скоро бы вымерли, если бы это не был

освященный стариной обычай и если бы не оставалось еще красивых лиц и

чувственного влечения". Оставленные им сочинения, которые ведь не исключительно

трактуют высшие научные проблемы, но содержат и предметы безобидные, которые

кажутся нам едва ли даже достойными такого великого духа (аллегорическая

естественная история, басни о животных, шутки, предсказания), в такой степени целомудренны, что это удивительно было бы даже в

произведении нынешней изящной литературы. Они так решительно избегают всего

сексуального, как будто бы только один Эрос, который охраняет все живущее, есть

материя, недостойная любознательности исследователя. Известно, как часто великие художники находят удовольствие в

том, что дают перебеситься своей фантазии в эротических и даже непристойных

изображениях; от Леонардо, напротив, мы имеем только некоторые анатомические

чертежи внутренних женских половых органов, положения плода в утробе матери и

тому подобное.

Сомнительно, чтобы Леонардо когда-нибудь держал женщину в любовных объятиях;

даже о каком-нибудь духовном интимном отношении его с женщиной, какое было у

Мике-ланджело с Викторией Колонной, ничего не известно. Когда он жил еще

учеником в доме своего учителя Веррокьо, на него и других юношей поступил донос

по поводу запрещенного гомосексуального сожития. Расследование окончилось

оправданием. Кажется, он навлек на себя подозрение тем, что пользовался как

моделью имевшим дурную славу мальчиком. Когда он стал мастером, он

окружил себя красивыми мальчиками и юношами, которых он брал в ученики.

Последний из этих учеников, Франческо Мельци, последовал за ним во Францию,

оставался с ним до его смерти и назначен был им его наследником. Не разделяя

уверенности современных его биографов, которые, разумеется, отвергают с

негодованием возможность половых отношений между ним и его учениками как ни на

чем не основанное обесчещение великого человека, можно было бы с большей

вероятностью предположить, что нежные отношения Леонардо к молодым людям,

которые по тогдашнему положению учеников жили с ним одной жизнью, не выливались

в половой акт. Впрочем, в нем нельзя и предполагать сильной половой активности.Особенность его сердечной и сексуальной жизни в связи с его двойственной

природой художника и исследователя возможно понять только одним путем. Из

биографов, которые часто бывают очень далеки от психологической точки зрения,

по-моему, один только Сольми приблизился к решению этой загадки; но поэт Дмитрий

Сергеевич Мережковский, выбравший Леонардо героем большого исторического романа,

создал этот образ именно на таком понимании необыкновенного человека, выразив

очень ясно этот свой взгляд, хотя и не прямо, но, как поэт, в поэтическом

изображении. Сольми высказывает такое суждение о Леонардо: "Ненасытная жажда познать

все окружающее и анализировать холодным рассудком глубочайшие тайны всего

совершенного осудила произведения Леонардо оставаться постоянно

неоконченными". В одной

статье Conferenze Florentine цитируется мнение Леонардо, которое дает ключ к

пониманию его символа веры и его натуры: "Nessuna cosa si puo amare neodiare, se

prima non si ha cognition di quella. - He имеешь права что-будь лю-бить или

ненавидеть, если не приобрел основательного знания о сущности этого". И то же самое повторяет Леонардо в одном месте "Трактата о

живописи", где он, видимо, защищается против упрека в антирелигиозности: "Но

такие обвинители могли бы молчать. Потому что это есть способ познать Творца

этакого множества прекрасных вещей и именно это есть путь полюбить столь

великого Мастера. Потому что воистину большая любовь исходит из большого

познания любимого и если ты мало его знаешь, то сможешь только мало или совсем

не сможешь любить его...".Значение этих слов Леонардо не в том, что они сообщают большую психологическую

истину; утверждаемое им очевидно ложно, и Леонардо должен был это сознавать не

хуже нас. Неверно, что люди ожидают со своей любовью или ненавистью, пока не

изучат и не постигнут сущности того, что возбуждает эти чувства; они любят более

импульсивно, по мотивам чувства, ничего не имеющего общего с познаванием и

действие которого обсуждением и обдумыванием разве только ослабляется. Поэтому

Леонардо мог желать только высказать, что то, как любят люди, не есть истинная,

несомненная любовь; что должно любить так, чтобы сначала подавить страсть,

подвергнуть ее работе мыслии только тогда позволить развиться чувству, когда оно

выдержало испытание разума. И мы понимаем: при этом он хочет сказатьГчто у него

это происходит таким образом; для всех же других было бы желательно, чтобы они

относились к любви и ненависти, как он сам.И у него это, кажется, было на самом деле так. Его аффекты были обузданы и

подчинены стремлению исследовать; он не любил и не ненавидел, но только

спрашивал себя, откуда то, что он должен любить или ненавидеть, и какое оно

имеет значение. Таким образом, он должен был казаться индифферентным к добру и

злу, к прекрасному и отвратительному. Во время этой работы исследования любовь и

ненависть переставали быть руководителями и превращались равномерно в умственный

интерес. На самом деле Леонардо не был бесстрастен; он не лишен был этой

божественной искры, которая есть прямой или косвенный двигатель - il primo mo-

tore - всех дел человеческих. Но он превратил свои страсти в одну страсть к

исследованию; он предавался исследованию с той усидчивостью, постоянством,

углубленностью, которые могут исходить только из страсти, и, на высоте духовного

напряжения достигнув знания, дает он разразиться долго сдерживаемому аффекту и

потом свободно излиться, как струе по отводящему рукаву, после того как она

отработала. На высоте познания, когда он мог окинуть взглядом соотношение вещей

в исследуемой области, его охватывал пафос, и он в экстазе восхваляет величие

этой области творения, которую он изучал, или - облекаясь в религиозность -

величие ее Творца. Сольми ясно схватил этот процесс превращения у Леонардо.

Цитируя одно такое место, где Леонардо воспевает величие непреложности законов

природы ("О чудесная необходимость..."), он говорит: "Tale transfigurazione della

scienza della natura in emozione, quasi direi, religiosa, ё une dei tratti

caratteristici de"manoscritti vinciani, e uno dei tratti caratteristici

de"manoscritti vinciani, si trova cento volte espressa..." ("Это преобразование

познания природы в эмоциях я назван бы религией, и в этом одна из характернейших

черт рукописей да Винчи, черт, стократно в них повторенных...".Леонардо за его ненасытную и неутомимую страсть к исследованию назвали

итальянским Фаустом. Но, отказываясь от всех соображений о возможности

превращения стремления к исследованию в любовь к жизни, что мы должны принять

как предпосылку трагедии Фауста, должно заметить, что развитие Леонардо

приближается к спинозовскому миросозерцанию.Превращение психической энергии в различного рода деятельность может быть так же

невозможно без потери, как и превращение физических сил. Пример Леонардо учит,

как много другого можно проследить на этом процессе. Из откладывания любить на

то время, когда познаешь, выходит замещение. Любят и ненавидят уже не так

сильно, когда дошли до познания; тогда остаются по ту сторону от любви и нена-

висти. Исследовали - вместо того чтобы любить. И поэтому, может быть, жизнь

Леонардо настолько беднее была любовью, чем жизнь других великих людей и других

художников Его, казалось, не коснулись бурные страсти, сладостные и

всепожирающие, бывшие у других лучшими переживаниями. И еще другие были

последствия. Он исследовал, вместо того чтобы действовать и творить. Тот, кто

начал ощущать величие мировой закономерности и ее непреложности, легко теряет

сознание своего собственного маленького Я. Погруженный в созерцание, истинно

примиренный, легко забывает он, что сам составляет частицу этих действующих сил

природы и что надо, измеривши свою собственную силу, попробовать воздействовать

на эту непреложность мира, мира, в котором и малое не менее чудесно и

значительно, чем великое. Леонардо начал, вероятно, свои исследования, как

думает Сольми, служа своему искусству, он работал над свойствами и законами

света, красок, теней, перспективы, чтобы постичь искусство подражания природе и

показать путь к этому другим. Вероятно, уже тогда преувеличивал он цену этих

знаний для художника. Потом повлекло его, все еще с целью служить искусству, к

исследованию объектов живописи, животных и растений, пропорций человеческого

тела; от наружного их вида попал он на путь исследования их внутреннего строения

и их жизненных отправлений, которые ведь тоже отражаются на, внешности и требуют

поэтому быть изображенными искусством. И наконец ставшая могучею страсть

законы механики, открыл процесс отложения и окаменений в Арнотале, и, наконец,

он мог занести большими буквами в свою книгу признание: "И sole non si move

(Солнце не движется)". Так распространил он свои исследования почти на все

области знания, будучи в каждой из них создателем нового или, по меньшей мере,

предтечей и пионером. Однако же его исследования направлены были

только на видимый мир, что-то отдаляло его от исследования духовной жизни людей;

в "Academia Vinciana", для которой он рисовал очень талантливо замаскированные

эмблемы, было уделено психологии мало места.Когда он потом пробовал от исследования вернуться вновь к искусству, из которого

исходил, то он чувствовал, что ему мешала новая установка интересов и

изменившегося характера его психической деятельности. В картине его интересовала

больше всего одна проблема, а за этой одной выныривали бесчисленные другие

проблемы, как это он привык видеть в беспредельных и не имеющих возможности быть

законченными исследованиях природы. Он был уже не в состоянии ограничить свои

запросы, изолировать художественное произведение, вырвать его из громадного

мирового соотношения, в котором он знал его место. После непосильных стараний

выразить в нем все, что сочеталось в его мыслях, он бывал принужден бросить его

на произвол судьбы или объявить его неоконченным.Художник взял некогда исследователя работником к себе на службу, но слуга

сделался сильнее его и подавил своего господина.Когда в складе характера личности мы видим одно-единственное сильно выраженное

влечение, как у Леонардо любознательность, то для объяснения этого мы ссылаемся

на особую наклонность, об органической природе которой в большинстве случаев

ничего более точно не известно. Но благодаря нашим психоаналитическим

исследованиям на нервнобольных мы склоняемся к двум дальнейшим предположениям,

подтверждение которых мы с удовольствием видим в каждом отдельном случае. Мы

считаем вероятным, что эта слишком сильная склонность возникает уже в раннем

детстве человека и что ее господство укрепляется впечатлениями детской жизни, и

влечениями, так что впоследствии она в состоянии бывает заменить собою часть

сексуальной жизни. Такой человек, следовательно, будет, например, исследовать с

тем страстным увлечением, с каким другой отдается своей любви, и он мог бы

исследовать, вместо того чтобы любить. И не только в страсти к исследованию, но

и во многих других случаях особой интенсивности какого-нибудь влечения дерзаем

мы заключить о подкреплении его сексуальностью.Наблюдение ежедневной жизни людей показывает нам, что многим удается перевести

значительную часть их полового влечения на их профессиональную деятельность.

Половое влечение особенно приспособлено для того, чтобы делать такие вклады,

потому что оно одарено способностью сублимирования, то есть оно в состоянии

заменить свою ближайшую цель другими, смотря по обстоятельствам, более высокими

и не сексуальными целями. Мы считаем доказанным такое превращение, если в

истории детства, то есть в истории развития души человека, мы находим, что

какое-нибудь сильно выраженное влечение служило сексуальным интересам. Мы далее

видим подтверждение этому, если в зрелом возрасте наблюдается бросающийся в

глаза недостаток сексуальной деятельности, как будто часть ее заменилась здесь

деятельностью этого могучего влечения.Применение этого объяснения по отношению к случаю слишком сильного влечения к

исследованию кажется особенно затруднительным, потому что как раз детям неохотно

сообщают и об этом серьезном стремлении, и о половых интересах. Между тем эти

затруднения легко устранимы. О любознательности маленьких детей свидетельствует

их неустанное спрашивание, которое взрослому кажется загадочным, пока он не

догадается, что все эти вопросы только околичности и что они нескончаемы, потому

что дитя хочет заменить ими только один-единственный вопрос, который оно, однако

же, не ставит. Когда ребенок становится старше и предусмотрительнее, то часто

это обнаружение любознательности вдруг прекращается. Но полное разъяснение дает

нам психоаналитическое исследование, показывающее, что многие, может быть даже

большинство, и, во всяком случае, наиболее одаренные дети приблизительно с

третьего года жизни переживают период, который можно назвать периодом

инфантильного сексуального исследования. Любознательность просыпается у детей

этого возраста, насколько мы знаем, не сама собой, но пробуждается впечатлением

важного переживания, как, например, рождением сестрицы, - нежелательным, так как

ребенок видит в ней угрозу.его эгоистическим интересам. Исследование

направляется на вопрос, откуда появляются дети, как раз так, как будто бы

ребенок искал способов и путей предупредить такое нежелательное явление. Таким

образом, мы с изумлением узнали, что ребенок отказывается верить данным ему

объяснениям, например, энергично отвергает полную мифологического смысла сказку

об аисте, что начиная с этого акта недоверия он отмечает свою умственную

самостоятельность; он чувствует себя часто в несогласии со старшими и им,

собственно говоря, никогда больше не прощает, что в поисках правды он был

обманут. Он исследует собственными путями, угадывает нахождение ребенка во чреве

матери и, исходя из собственных половых ощущений, строит свои суждения о

происхождении ребенка от еды, о его рождении через кишечник, о труднопостижимой

роли отца, и он уже тогда предчувствует существование полового акта, который

представляется ему как нечто злонамеренное и насильственное. Но так как его

собственная половая конституция не созрела еще для цели деторождения, то и

исследование его, откуда дети, поблуждав в потемках, должно быть оставлено не

доведенным до конца. Впечатление от этой неудачи при первой пробе умственной

самостоятельности, видимо, бывает длительным и глубоко подавляющим.Когда период детского сексуального исследования разом обрывается энергичным

вытеснением, остаются для дальнейшей судьбы любознательности, вследствие ее

ранней связи с сексуальными интересами, три различные возможности. Или

исследование разделяет судьбу сексуальности; любознательность остается с того

времени парализованной, и свобода умственной деятельности может быть

ограниченной на всю жизнь, особенно еще и потому, что вскоре посредством

религиозного воспитания присоединяется новая умственная задержка. Ясно, что

таким образом приобретенная слабость мысли дает сильный толчок к образованию

невротического заболевания.Во втором типе интеллектуальное развитие достаточно сильно, чтобы противостоять

мешающему ему сексуальному вытеснению. Некоторое время спустя после прекращения

инфантильного сексуального исследования, когда интеллект окреп, он, помня старую

связь, помогает обойти сексуальное вытеснение, и тогда подавленное сексуальное

исследование возвращается из бессознательного в виде склонности к навязчивому

анализированию, во всяком случае изуродованное и несвободное, но достаточно

сильное, чтобы сделать само мышление сексуальным и окрасить умственные операции

наслаждением и страхом, присущими сексуальным процессам.Третий тип, самый редкий и самый совершенный, в силу особого предрасположения

избегает как умственной задержки, так и невротического навязчивого влечения к

мышлению,-Сексуальное вытеснение и здесь тоже наступает, но ему не удается

подавить часть сексуального наслаждения в бессознательное, напротив, либидо

избегает вытеснения, сублимируясь с самого начала в любознательность и усиливая

стремление к исследованию. И в этом случае исследование тоже превращается в

известной степени в страсть и заменяет собой половую деятельность, но вследствие

полного различия лежащих в основе психических процессов (сублимирование вместо

прерывания из бессознательного) не получается характера невроза, выпадает связь

с первоначальным детским сексуальным исследованием, и страсть может свободно

служить интеллектуальным интересам.Вытесненной сексуальности, сделавшей его таким сильным посредством присоединения

сублимированного либидо, он отдает дань только тем, что избегает заниматься

сексуальными темами.Если мы обратим внимание на соединение у Леонардо сильного влечения к

исследованию с бедностью его половой жизни, которая ограничивается, так сказать,

идеальной гомосексуальностью, мы склонны будем рассматривать его как образец

нашего третьего типа. То, что после напряжения детской любознательности в

направлении сексуальных интересов ему удалось большую долю своего либидо

сублимировать в страсть к исследованию, это и есть ядро и тайна его существа. Но

конечно, нелегко привести доказательства этого взгляда. Для этого необходимо

заглянуть в развитие его души в первые детские годы, но кажется безумным

рассчитывать на это, так как сведения о его жизни слишком скудны и неточны и,

кроме того, дело идет здесь о сведениях и отношениях, которые даже и у лиц

нашего поколения ускользают от внимания наблюдателей.Мы знаем очень мало о юности Леонардо. Он родился в 1452 году в маленьком

городке Винчи, между Флоренцией и Эмполи; он был незаконный ребенок, что в то

время, конечно, не считалось большим пороком; отцом его был синьор Пьеро да

Винчи, нотариус и потомок фамилии нотариусов и земледельцев, которые назывались

по месту жительства Винчи. Мать его, Катарина, вероятно деревенская девушка,

вышедшая замуж за другого жителя Винчи. Эта мать не появляется больше в

биографии Леонардо, только поэт Мережковский предполагает следы ее влияния.

Единственное достоверное сведение о детстве Леонардо дает официальный документ

от 1457 года, Флорентийский налоговый кадастр, где в числе членов фамилии Винчи

приведен Леонардо как пятилетний незаконный ребенок синьора Пьеро. Брак синьора Пьеро с некой донной Альбиерой

остался бездетным, поэтому маленький Леонардо мог воспитываться в доме отца.

Этот отчий дом он покинул только тогда, когда (неизвестно, в каком возрасте)

поступил учеником в мастерскую Андреа дель Верроккьо. В 1472 году имя Леонардо

встречается уже в списке членов "Compagnia dei Pittore". Это все.

Один-единственный раз, насколько мне известно, Леонардо привел в одной из своих

ученых записей сведение из своего детства. В одном месте, где говорится о полете

коршуна, он вдруг отрывается, чтобы предаться вынырнувшему воспоминанию из очень

ранних детских лет: "Кажется, что уже заранее мне было предназначено так

основательно заниматься коршуном, потому что мне приходит в голову как будто

очень раннее воспоминание, что, когда я лежал еще в колыбели, прилетел ко мне

коршун, открыл мне своим хвостом рот и много раз толкнулся хвостом в мои губы".Итак, детское воспоминание в высшей степени странного характера. Странное по

воспоминание о времени, когда он был грудным ребенком, в этом, может быть, нет

ничего невероятного, хотя такое воспоминание не может ни в каком случае

хвостом рот ребенку, звучит так невероятно, так сказочно, что навертывается

другое предположение, более доступное пониманию, которое разом разрешает

затруднения. Эта сцена с коршуном не есть воспоминание Леонардо, а фантазия,

которую он позже создал и перенес в свое детство. Детские воспоминания людей

часто имеют именно такое происхождение; они вообще не фиксируются при

переживании и не повторяются потом, как воспоминания зрелого возраста, но только

впоследствии, когда детство уже окончилось, они воскресают, причем изменяются,

искажаются, приспосабливаются к позднейшим тенденциям, так что их трудно бывает

строго отделить от фантазий. Может быть, самый лучший способ составить себе

понятие об их природе, это вспомнить, каким образом у древних народов начала

составляться история. Пока народ был мал и слаб, он не думал о том, чтобы писать

свою историю: обрабатывали землю страны, защищали свое существование от соседей,

старались отнять у них земли и обогатиться. Это было героическое и

доисторическое время. Потом началось другое время, когда стали жить сознательной

жизнью, почувствовали себя богатыми и сильными, и теперь явилась потребность

узнать, откуда произошли и каким образом стали тем, что есть. История, начавшая

отмечать последовательно события настоящего времени, бросила взгляд и назад в

прошлое, собрала традиции и саги, объяснила пережитки старого времени по нравам

и обычаям и создала таким образом историю древних времен. Эта история древности

по необходимости была, скорее, выражением мнений и желаний настоящего, чем

изображением прошлого, потому что многое исчезло из памяти народа, другое было

искажено, иные следы прошлого истолкованы превратно в духе времени, и кроме

всего этого писали ведь историю не по мотивам объективной любознательности, но

потому, что хотели влиять на своих современников, их поднять и воодушевить или

показать им их отражение. Сознательные воспоминания человека о пережитом в

зрелом возрасте можно вполне сравнить с этим процессом создания истории, а его

воспоминания детства по способу своего образования и по своей беспочвенности -

поздно и тенденциозно составленной первобытной историей народа.Если, следовательно, рассказ Леонардо о коршуне, посетившем его в колыбели,

только позже родившаяся фантазия, то должно бы думать, что едва ли стоит дольше

на ней и останавливаться. Для ее объяснения можно было бы удовольствоваться

открыто выр*аженной тенденцией придать санкцию предопределения судьбы своему

занятию проблемой птичьего полета. Однако это пренебрежение было бы такой же

несправедливостью, как если бы легкомысленно отбросить материал о сагах,

традициях и толкованиях в древней истории народа. Несмотря на все искажения и

превратные толкования, ими все-таки представлено реальное прошлое; они то, что

народ создал себе из переживаний своего давно прошедшего, под влиянием когда-то

могучих и теперь еще действующих мотивов, и если бы только можно было знанием

всех действующих сил вновь исправить эти искажения, то за этим легендарным

материалом мы могли бы открыть историческую правду. То же самое относится и к

воспоминаниям детства или фантазиям единичных личностей. Небезразлично, что

человек считает оставшимся в памяти из его детства. Обыкновенно за обрывками

воспоминаний, ему самому непонятными, скрыты бесценные свидетельства самых

важных черт его духовного развития. Но так как в психоаналитической технике мы

имеем превосходные средства, чтобы осветить сокровенное, то можно попытаться

пополнить посредством анализа пробел в истории детства Леонардо. Если мы не

достигнем при этом достаточной степени достоверности, то мы можем себя утешить

тем, что стольким другим исследованиям о великом и загадочном человеке суж-дена

была не лучшая участь.Но когда мы посмотрим глазами психоаналитика на фантазию Леонардо о коршуне, то

она недолго будет представляться нам странной. Мы вспоминаем, что часто,

например в сновидениях, видели подобное, так что мы уверены, что нам удастся эту

фантазию сего странного языка перевести на язык общепонятный. Перевод указывает

тогда на эротическое. Хвост ("coda") - один из известнейших символов и способов

изображения мужского полового органа, в итальянском не менее, чем в других

языках; представление, заключающееся в фантазии, что коршун открыл рот ребенку и

хвостом там усиленно работал, соответствует представлению о fellatio, половом

акте, при котором член вводится в рот другого лица. Довольно странно, что эта

фантазия носит такой сплошь пассивный характер; она напоминает также некоторые

сны женщин или пассивных гомосексуалистов (играющих при сексуальных отношениях

женскую роль).Пусть, однако, читатель повременит и в пламенном негодовании не откажется

следить за психоанализом из-за того, что уже при первом применении он приводит к

непростительному посрамлению памяти великого и чистого человека. Очевидно ведь,

что негодование это никогда нам не сможет сказать, что означает фантазия детства

Леонардо; с другой стороны, Леонардо недвусмысленно признался в этой фантазии, и

мы не откажемся от мысли - от предубеждения, если угодно, - что такая фантазия,

как и каждое создание психики, как-то: сон, видение, бред, должно иметь какое-

нибудь значение. Поэтому лучше уделим немного внимания аналитической работе,

которая ведь не сказала еще своего последнего слова. Влечение брать в рот

мужской орган и его сосать, которое причисляется в гражданском обществе к

отвратительнейшим извращениям, встречается все же часто у женщин нашего времени

и, как доказывают старинные картины, также у женщин старого времени, и, видимо,

в состоянии влюбленности притупляется его отталкивающий характер. Врач встречает

фантазии, основанные на этой склонности также и у женщин, которые не

познакомились с возможностью такого полового удовлетворения, читая сексуальную

психопатологию Крафт-Эбинга, или посредством других источников. Видимо, женщинам

доступно создавать непроизвольно такие желания-фантазии. Потому что, проверяя,

мы видим также, что эти так тяжко преследуемые обычаями действия допускают самое

безобидное объяснение. Они не что иное, как переработка другой ситуации, в

которой мы все когда-то чувствовали себя отлично, когда в грудном возрасте брали

в рот сосок матери или кормилицы, чтобы его сосать. Органическое впечатление

этого нашего первого жизненного наслаждения, конечно, осталось прочно

запечатлевшимся; когда дитя знакомится позже с выменем коровы, которое по своей

функции сходно с грудным соском, а по форме и положению на брюхе с пенисом, оно

уже достигло первой ступени для позднейшего образования этой отвратительной

сексуальной фантазии.Мы понимаем теперь, почему Леонардо воспоминание о мнимом переживании с коршуном

относит к грудному возрасту. Под этой фантазией скрывается не что иное, как

реминисценция о сосании груди матери, человечески прекрасную сцену чего он, как

многие другие художники, брался изображать кистью на Божьей Матери и ее

Младенце. Во всяком случае, запомним, хотя мы еще и не понимаем, что эта

одинаково важная для обоих полов реминисценция была обработана мужчиной Леонардо

в пассивную гомосексуальную фантазию. Мы оставим пока в стороне вопрос, какая

связь могла бы быть между гомосексуальностью и сосанием материнской груди, и

только вспомним, что молва в самом деле считала Леонардо гомосексуально

чувствующим. При этом нам безразлично, подтвердилось или нет обвинение против

юноши Леонардо: не реальное действие, а образ чувствований решает для нас

вопрос, можем ли мы в ком-нибудь обнаружить гомосексуальность.Другая непонятная черта детской фантазии Леонардо прежде всего возбуждает наш

интерес. Мы объясняем фантазию сосанием матери и находим мать замененною

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Леонардо да Винчи. Воспоминание детства1Печатается по изданию: Фрейд 3. Леонардо да Винчи. Воспоминание детства. М.; Пг., б. г.

1

Когда психиатрическое исследование, пользующееся обычно больным человеческим материалом, приступает к одному из гигантов человеческого рода, оно руководствуется при этом совсем не теми мотивами, которые ему так часто приписывают профаны. Оно не стремится «очернить лучезарное и втоптать в грязь возвышенное»: ему не доставляет удовольствия умалить разницу между данным совершенством и убожеством своих обычных объектов исследования. Оно только находит ценным для науки все, что доступно пониманию в этих образцах, и думает, что никто не настолько велик, чтобы для него было унизительно подлежать законам, одинаково господствующим над нормальным и болезненным.

Леонардо да Винчи (1452–1519) был одним из величайших людей итальянского Ренессанса. Он вызывал удивление уже у современников, однако представлялся и им, как и нам, еще до сих пор, загадочным. Всесторонний гений, «которого очертания можно только предчувствовать, но никогда не познать»,2По словам Якоба Буркхардта, приведенным Александрой Константиновой в «Эволюции типа мадонны у Леонардо да Винчи» (Страсбург, 1907).

Он оказал неизмеримое влияние как художник на свое время; но уже только нам выпало на долю постичь великого натуралиста, который соединялся в нем с художником. Несмотря на то что он оставил нам великие художественные произведения, тогда как его научные открытия остались неопубликованными и неиспользованными, все же в его развитии исследователь никогда не давал полной воли художнику, зачастую тяжело ему вредил и под конец, может быть, совсем подавил его. Вазари вкладывает в его уста в смертный час самообвинение, что он оскорбил Бога и людей, не выполнив своего долга перед искусством.3Он поднялся и попытался сесть в постели, преодолевая свое нездоровье. Но все же было видно, как ему скверно, ибо не сделал он в искусстве все, что было ему предназначено (V a s a r i D. Vite… LXXXIII, 1550–1584 – Вазари Дж. Жизнеописания…)

И если даже этот рассказ Вазари не имеет ни внешнего, ни тем более внутреннего правдоподобия, а относится только к легенде, которая начала складываться о таинственном мастере уже при его жизни, все же он бесспорно имеет ценность как показатель суждений тех людей и тех времен.

Что же это было, что мешало современникам понять личность Леонардо? Конечно, не многосторонность его дарований и сведений, которая дала ему возможность быть представленным при дворе герцога Миланского, Лодовика Сфор-ца, прозванного иль Моро, в качестве лютниста, играющего на им самим изобретенном инструменте, или позволила написать этому герцогу то замечательное письмо, в котором он гордился своими заслугами строителя и военного инженера. К такому соединению разносторонних знаний в одном человеке время Ренессанса, конечно, привыкло; во всяком случае Леонардо был только одним из блестящих примеров этого. Он не принадлежал также и к тому типу гениальных людей, с виду обделенных природой, которые и со своей стороны не придают цены внешним формам жизни и в болезненно-мрачном настроении избегают общения с людьми. Напротив, он был высок, строен, прекрасен лицом и необыкновенной физической силы, обворожителен в обращении с людьми, хороший оратор, веселый и приветливый. Он и в предметах, его окружающих, любил красоту, носил с удовольствием блестящие одежды и ценил утонченные удовольствия. В одном указывающем на его склонность к веселью и наслаждению месте своего «Трактата о живописи» он сравнивает художество с родственными ему искусствами и изображает тяжесть работы скульптора: «Вот он вымазал себе лицо и напудрил его мраморной пылью так, что выглядит булочником; он покрыт весь мелкими осколками мрамора, как будто снег нападал ему прямо на спину и жилище его наполнено осколками и пылью. Совсем другое у художника… художник сидит со всеми удобствами перед своим произведением – хорошо одетый и водит совсем легкой кисточкой с прелестными красками. Он разодет, как ему нравится. И жилище его наполнено веселыми рисунками и блестит чистотой. Зачастую у него собирается общество музыкантов или лекторов различных прекрасных произведений, и слушается это с большим наслаждением без стука молотка и другого какого шума».4«Traktat von der Malerei», переизданный Марией Герцфельд с ее введением (Jena, 1909).

Конечно, очень вероятно, что образ сверкающе веселого, любящего удовольствия Леонардо верен только для первого, более продолжительного, периода жизни художника. С той поры, как падение власти Лодовика Моро заставило его покинуть Милан, обеспеченное положение и поле деятельности, чтобы до самого последнего своего пристанища во Франции вести скитальческую, бедную внешними успехами жизнь, с той поры могли померкнуть блеск его настроения и выступить яснее странные черты его характера. Усиливающееся с годами отклонение его интересов от искусства к науке также должно было способствовать увеличению пропасти между ним и его современниками. Все эти опыты, над которыми он, по их мнению, «проваландывал время», вместо того чтобы усердно рисовать заказы и обогащаться, как, например, его бывший соученик Перуджино, казались им причудливыми игрушками и даже навлекали на него подозрение, что он служит «черной магии». Мы, знающие по его запискам, что именно он изучал, понимаем его лучше. В то время когда авторитет церкви начал заменяться авторитетом античного мира и когда еще не знали беспристрастного исследования, он был предтеча и даже достойный сотрудник Бэкона и Коперника – поневоле одинокий. Когда он разбирал трупы лошадей и людей, строил летательные аппараты, изучал питание растений и их реагирование на яды, он, во всяком случае, далеко уходил от комментаторов Аристотеля и приближался к презираемым алхимикам, в лабораториях которых экспериментальное исследование находило, по крайней мере, приют в те неблагоприятные времена.

Для его художественной деятельности это имело то последствие, что он неохотно брался за кисть, писал все реже, бросал начатое и мало заботился о дальнейшей судьбе своих произведений. Это-то и ставили ему в упрек его современники, для которых его отношение к искусству оставалось загадкой.

Многие из позднейших почитателей Леонардо пытались сгладить упрек в непостоянстве его характера. Они доказывали, что то, что порицается в Леонардо, есть особенность больших мастеров вообще. И трудолюбивый, ушедший в работу Микеланджело оставил не оконченными многие из своих произведений, и в этом он так же мало виноват, как и Леонардо. Иная же картина не столько была неокончена, сколько считалась им за таковую. То, что профану уже кажется шедевром, для творца художественного произведения все еще неудовлетворительное воплощение его замысла; перед ним носится то совершенство, которое передать в изображении ему никак не удается. Всего же менее возможно делать художника ответственным за конечную судьбу его произведений.

Как бы ни были основательны многие из этих оправданий, все же они не объясняют всего в Леонардо. Мучительные порывы и ломка в произведении, оканчивающиеся бегством от него и равнодушием к его дальнейшей судьбе, могли повторяться и у других художников; но Леонардо, без сомнения, проявлял эту особенность в высшей степени. Сольми,5S о 1 m i E. La resurrezione dell"opera di Leonardo, no: Leonardo da Vinci. Conference Florentine. Milano, 1910 (Сольми Е. Восстановление произведений Леонардо, по ст. «Леонардо да Винчи» в Конференца Фиорентине, Милан, 1910).

Цитирует слова одного из его учеников: «Pavera, che ad ogni ora-tremasse, quando si poneva a dipendere, e pero non diede mai fine ad alcuna cosa cominciata, considerando la grandezza dell"arte, talche egliscorgeva errori in quelle cose, che ad"altri parevano mira-coli» («Казалось, что ему порой бывает страшно писать, и тогда он вовсе не кончал начатого, понимая величие искусства и неизбежность ошибок в нем, а другим это казалось чем-то необыкновенным или чудом». – Пер. В. В. Кошкина). Его последние картины: «Леда», «Мадонна Сант"Онофрио», «Бахус» и «Сан Джиованни Баттиста младший» остались будто бы неоконченными, «как бывало почти со всеми его делами и занятиями…». Ломаццо6Scognamiglio Y. Ricerche e Document! sulla giovinezza di Leonardo da Vinci. Napoli, 1900 (Сконамильо Я. Исследования и документы о Леонардо да Винчи на пороге юности. Неаполь, 1910).

Который делал копию «Тайной вечери», ссылается в одном сонете на известную неспособность Леонардо закончить какое-нибудь произведение: «Похоже, что и кисть у него уже не поднималась на картину, у нашего божественного да Винчи. И вот многие вещи его не закончены». Медлительность, с которой Леонардо работал, вошла в пословицу. Над «Тайной вечерей» в монастыре Санта-Мария делле Грацие в Милане работал он, после основательной к этому подготовки, целых три года. Один его современник, новеллист Маттео Банделли, бывший в то время молодым монахом в монастыре, рассказывает, что часто Леонардо уже рано утром всходил на леса, чтобы до сумерек не выпускать из руки кисти, забывая есть и пить. Потом проходили дни без того, чтобы он прикоснулся к работе, временами оставался он часами перед картиной, удовлетворяясь переживанием ее внутренне. В другой раз приходил он в монастырь прямо со двора Миланского замка, где он делал модель статуи всадника для Франческо Сфорца, чтобы сделать несколько мазков на одной из фигур и потом немедленно уйти.7Von Seidlitz W. Leonardo da Vinci, der Wendepunkt der Renaissance, 1909. Bd. I. S. 203. (Фон Зейдлиц В. Леонардо да Винчи – кульминация Ренессанса, 1909. Bd. I. S. 203.)

Портрет Моны Лизы, жены флорентийца Франческо Джокондо, писал он, по словам Вазари, четыре года, не будучи в состоянии его закончить, что подтверждается, может быть, еще и тем, что портрет не был отдан заказчику, а остался у Леонардо, который взял его с собой во Францию.8Ibid. Bd. II. S. 48.

Приобретенный королем Франциском I, он составляет теперь одно из величайших сокровищ Лувра.

Если сопоставить эти рассказы о характере работы Леонардо со свидетельством многочисленных сохранившихся после него эскизов и этюдов, во множестве варьирующих каждый встречающийся в его картине мотив, то придется далеко отбросить мнение о мимолетности и непостоянстве отношения Леонардо к его искусству. Напротив, замечается необыкновенная углубленность, богатство возможностей, между которыми только медленно выкристаллизовывается решение, запросы, которых более чем достаточно, и задержка в выполнении, которая, собственно говоря, не может быть объяснена даже и несоответствием сил художника с его идеальным замыслом. Медлительность, издавна бросавшаяся в глаза в работе Леонардо, оказывается симптомом этой задержки как предвестник отдаления от художественного творчества, которое впоследствии и наступило.9Р a t e r W. Die Renaissance. Aufl 2. 1906. «Все-таки несомненно, что он в известный период своей жизни почти перестал быть художником».

Эта задержка определила и не совсем незаслуженную судьбу «Тайной вечери». Леонардо не мог сродниться с рисованием al fresco, которое требовало быстроты работы, пока еще не высох грунт; поэтому он избрал масляные краски, высыхание которых ему давало возможность затягивать окончание картины, считаясь с настроением и не торопясь. Но эти краски отделялись от грунта, на который накладывались и который отделял их от стены; недостатки этой стены и судьбы помещения присоединились сюда же, чтобы решить непредотвратимую, как кажется, гибель картины.10Ср. у V о n S e i d I i t z W. Bd. I. Die Geschichte der Restaurations und Rettungsversuche (Фон Зейдлиц В. Bd. I: История реставрации и спасения утраченного).

Из-за неудачи подобного же технического опыта погибла, кажется, картина битвы всадников у Ангиари, которую он позднее начал рисовать в конкурсе с Микеланджело на стене зала del Consiglio во Флоренции и тоже оставил недоконченной. Похоже, как будто постороннее участие экспериментатора сначала поддерживало искусство, чтобы потом погубить художественное произведение.

Характер Леонардо проявлял еще и другие необыкновенные черты и кажущиеся противоречия. Некоторая бездеятельность и индифферентность были в нем очевидны. В том возрасте, когда каждый индивидуум старается захватить для себя как можно большее поле деятельности, что не может обойтись без развития энергичной агрессивной деятельности по отношению к другим, он выделялся спокойным дружелюбием, избегал всякой неприязни и ссор. Он был ласков и милостив со всеми, отвергал, как известно, мясную пищу, потому что считал несправедливым отнимать жизнь у животных, и находил особое удовольствие в том, чтобы давать свободу птицам, которых он покупал на базаре.11М u n t z. E. Leonardo da Vinci. Paris, 1899. S. 18 (Письмо одного современника из Индии к одному из Медичи намекает на эту странность Леонардо. По Рихтеру: The Literary Works of Leonardo da Vinci – Литературные труды Леонардо да Винчи).

Он осуждал войну и кровопролитие и называл человека не столько царем животного царства, сколько самым злым из диких зверей.12В о t a z z i F. Leonardo biologo e anatomico. Conferenze Florentine, 1910. P. 186 (Ботаччи Ф. Леонардо – биолог и анатом, по: Конференца Фиорен-тине, 1910. С. 186).

Но эта женственная нежность чувствований не мешала ему сопровождать приговоренных преступников на их пути к месту казни, чтобы изучать их искаженные страхом лица и зарисовывать в своей карманной книжке, не мешала ему рисовать самые ужасные рукопашные сражения и поступить главным военным инженером на службу Цезаря Борджиа. Он кажется часто как будто индифферентным к добру и злу, – или надо мерить его особой меркой. В ответственной должности участвовал он в одной военной кампании Цезаря, которая сделала этого черствого и вероломнейшего из всех противников обладателем Романии. Ни одна черточка произведений Леонардо не обнаруживает критику или сочувствие событиям того времени. Напрашивается сравнение его с Гёте во время французского похода.

Если биограф в самом деле хочет проникнуть в понимание душевной жизни своего героя, он не должен, как это бывает в большинстве биографий, обходить молчанием из скромности или стыдливости его половую своеобразность. С этой стороны о Леонардо известно мало, но это малое очень значительно. В те времена, когда безграничная чувственность боролась с мрачным аскетизмом, Леонардо был примером строгого полового воздержания, какое трудно ожидать от художника и изобразителя женской красоты, Сольми,13Sо1mi E. Leonardo da Vinci.

Цитирует следующую его фразу, характеризующую его целомудрие: «Акт соития и все, что стоит с ним в связи, так отвратительны, что люди скоро бы вымерли, если бы это не был освященный стариной обычай и если бы не оставалось еще красивых лиц и чувственного влечения». Оставленные им сочинения, которые ведь не исключительно трактуют высшие научные проблемы, но содержат и предметы безобидные, которые кажутся нам едва ли даже достойными такого великого духа (аллегорическая естественная история, басни о животных, шутки, предсказания)14Herzfeld Marie. Leonardo da Vinci der Denker, Forscher und Poet. Aufl., Jena, 1906 (Герцфельд Мария. Леонардо да Винчи – мыслитель, исследователь и поэт. Введение).

В такой степени целомудренны, что это удивительно было бы даже в произведении нынешней изящной литературы. Они так решительно избегают всего сексуального, как будто бы только один Эрос, который охраняет все живущее, есть материя, недостойная любознательности исследователя.15Может быть, в этом отношении незначительное исключение составляют собранные им шутки, которые еще не переведены.

Известно, как часто великие художники находят удовольствие в том, что дают перебеситься своей фантазии в эротических и даже непристойных изображениях; от Леонардо, напротив, мы имеем только некоторые анатомические чертежи внутренних женских половых органов, положения плода в утробе матери и тому подобное.

Сомнительно, чтобы Леонардо когда-нибудь держал женщину в любовных объятиях; даже о каком-нибудь духовном интимном отношении его с женщиной, какое было у Мике-ланджело с Викторией Колонной, ничего не известно. Когда он жил еще учеником в доме своего учителя Веррокьо, на него и других юношей поступил донос по поводу запрещенного гомосексуального сожития. Расследование окончилось оправданием. Кажется, он навлек на себя подозрение тем, что пользовался как моделью имевшим дурную славу мальчиком.16Этим инцидентом объясняется, по мнению Сконамильо, темное и различно понимаемое место в «Codex Atlanticus»: «Когда я обратился к богу и сказал ему угодное, вы бросили меня в тюрьму; я желал творить великое, а вы причинили мне зло».

Когда он стал мастером, он окружил себя красивыми мальчиками и юношами, которых он брал в ученики. Последний из этих учеников, Франческо Мельци, последовал за ним во Францию, оставался с ним до его смерти и назначен был им его наследником. Не разделяя уверенности современных его биографов, которые, разумеется, отвергают с негодованием возможность половых отношений между ним и его учениками как ни на чем не основанное обесчещение великого человека, можно было бы с большей вероятностью предположить, что нежные отношения Леонардо к молодым людям, которые по тогдашнему положению учеников жили с ним одной жизнью, не выливались в половой акт. Впрочем, в нем нельзя и предполагать сильной половой активности.

Особенность его сердечной и сексуальной жизни в связи с его двойственной природой художника и исследователя возможно понять только одним путем. Из биографов, которые часто бывают очень далеки от психологической точки зрения, по-моему, один только Сольми приблизился к решению этой загадки; но поэт Дмитрий Сергеевич Мережковский, выбравший Леонардо героем большого исторического романа, создал этот образ именно на таком понимании необыкновенного человека, выразив очень ясно этот свой взгляд, хотя и не прямо, но, как поэт, в поэтическом изображении.17МережковскийД. С. Христос и антихрист. Ч. II: Воскресшие боги.

Сольми высказывает такое суждение о Леонардо: «Ненасытная жажда познать все окружающее и анализировать холодным рассудком глубочайшие тайны всего совершенного осудила произведения Леонардо оставаться постоянно неоконченными».18S о 1 m i В. Leonardo da Vinci. Berlin, 1908.

В одной статье Conferenze Florentine цитируется мнение Леонардо, которое дает ключ к пониманию его символа веры и его натуры: «Nessuna cosa si puo amare neodiare, se prima non si ha cognition di quella. – He имеешь права что-будь лю-бить или ненавидеть, если не приобрел основательного знания о сущности этого».191 В о t a z z i F. Leonardo biologo e anatomico. P. 193 (Ботаччи Ф. Леонардо биолог и анатом. С. 193).

И то же самое повторяет Леонардо в одном месте «Трактата о живописи», где он, видимо, защищается против упрека в антирелигиозности: «Но такие обвинители могли бы молчать. Потому что это есть способ познать Творца этакого множества прекрасных вещей и именно это есть путь полюбить столь великого Мастера. Потому что воистину большая любовь исходит из большого познания любимого и если ты мало его знаешь, то сможешь только мало или совсем не сможешь любить его…».20HerzfeldM. Leonardo da Vinci. Traktat von der Malerei. S. 54 (Герц-фельд М. Трактат о живописи. С. 54.).

Значение этих слов Леонардо не в том, что они сообщают большую психологическую истину; утверждаемое им очевидно ложно, и Леонардо должен был это сознавать не хуже нас. Неверно, что люди ожидают со своей любовью или ненавистью, пока не изучат и не постигнут сущности того, что возбуждает эти чувства; они любят более импульсивно, по мотивам чувства, ничего не имеющего общего с познаванием и действие которого обсуждением и обдумыванием разве только ослабляется. Поэтому Леонардо мог желать только высказать, что то, как любят люди, не есть истинная, несомненная любовь; что должно любить так, чтобы сначала подавить страсть, подвергнуть ее работе мыслии только тогда позволить развиться чувству, когда оно выдержало испытание разума. И мы понимаем: при этом он хочет сказатьГчто у него это происходит таким образом; для всех же других было бы желательно, чтобы они относились к любви и ненависти, как он сам.

И у него это, кажется, было на самом деле так. Его аффекты были обузданы и подчинены стремлению исследовать; он не любил и не ненавидел, но только спрашивал себя, откуда то, что он должен любить или ненавидеть, и какое оно имеет значение. Таким образом, он должен был казаться индифферентным к добру и злу, к прекрасному и отвратительному. Во время этой работы исследования любовь и ненависть переставали быть руководителями и превращались равномерно в умственный интерес. На самом деле Леонардо не был бесстрастен; он не лишен был этой божественной искры, которая есть прямой или косвенный двигатель – il primo mo-tore – всех дел человеческих. Но он превратил свои страсти в одну страсть к исследованию; он предавался исследованию с той усидчивостью, постоянством, углубленностью, которые могут исходить только из страсти, и, на высоте духовного напряжения достигнув знания, дает он разразиться долго сдерживаемому аффекту и потом свободно излиться, как струе по отводящему рукаву, после того как она отработала. На высоте познания, когда он мог окинуть взглядом соотношение вещей в исследуемой области, его охватывал пафос, и он в экстазе восхваляет величие этой области творения, которую он изучал, или – облекаясь в религиозность – величие ее Творца. Сольми ясно схватил этот процесс превращения у Леонардо. Цитируя одно такое место, где Леонардо воспевает величие непреложности законов природы («О чудесная необходимость…»), он говорит: «Tale transfigurazione della scienza della natura in emozione, quasi direi, religiosa, ё une dei tratti caratteristici de"manoscritti vinciani, e uno dei tratti caratteristici de"manoscritti vinciani, si trova cento volte espressa…» («Это преобразование познания природы в эмоциях я назван бы религией, и в этом одна из характернейших черт рукописей да Винчи, черт, стократно в них повторенных…».21Solmi E. La resurrezione… P. 11.

Леонардо за его ненасытную и неутомимую страсть к исследованию назвали итальянским Фаустом. Но, отказываясь от всех соображений о возможности превращения стремления к исследованию в любовь к жизни, что мы должны принять как предпосылку трагедии Фауста, должно заметить, что развитие Леонардо приближается к спинозовскому миросозерцанию.

Превращение психической энергии в различного рода деятельность может быть так же невозможно без потери, как и превращение физических сил. Пример Леонардо учит, как много другого можно проследить на этом процессе. Из откладывания любить на то время, когда познаешь, выходит замещение. Любят и ненавидят уже не так сильно, когда дошли до познания; тогда остаются по ту сторону от любви и нена-висти. Исследовали – вместо того чтобы любить. И поэтому, может быть, жизнь Леонардо настолько беднее была любовью, чем жизнь других великих людей и других художников Его, казалось, не коснулись бурные страсти, сладостные и всепожирающие, бывшие у других лучшими переживаниями. И еще другие были последствия. Он исследовал, вместо того чтобы действовать и творить. Тот, кто начал ощущать величие мировой закономерности и ее непреложности, легко теряет сознание своего собственного маленького Я. Погруженный в созерцание, истинно примиренный, легко забывает он, что сам составляет частицу этих действующих сил природы и что надо, измеривши свою собственную силу, попробовать воздействовать на эту непреложность мира, мира, в котором и малое не менее чудесно и значительно, чем великое. Леонардо начал, вероятно, свои исследования, как думает Сольми, служа своему искусству, он работал над свойствами и законами света, красок, теней, перспективы, чтобы постичь искусство подражания природе и показать путь к этому другим. Вероятно, уже тогда преувеличивал он цену этих знаний для художника. Потом повлекло его, все еще с целью служить искусству, к исследованию объектов живописи, животных и растений, пропорций человеческого тела; от наружного их вида попал он на путь исследования их внутреннего строения и их жизненных отправлений, которые ведь тоже отражаются на, внешности и требуют поэтому быть изображенными искусством. И наконец ставшая могучею страсть повлекла его дальше, так что связь с искусством порвалась. Он открыл тогда общие законы механики, открыл процесс отложения и окаменений в Арнотале, и, наконец, он мог занести большими буквами в свою книгу признание: «И sole non si move (Солнце не движется)». Так распространил он свои исследования почти на все области знания, будучи в каждой из них создателем нового или, по меньшей мере, предтечей и пионером.22См. перечень его научных трудов в прекрасном биографическом введении Marie Herzfeld (Йена, 1906), в отдельных очерках Conferenze Florentine (1910) и др.

Однако же его исследования направлены были только на видимый мир, что-то отдаляло его от исследования духовной жизни людей; в «Academia Vinciana», для которой он рисовал очень талантливо замаскированные эмблемы, было уделено психологии мало места.

Когда он потом пробовал от исследования вернуться вновь к искусству, из которого исходил, то он чувствовал, что ему мешала новая установка интересов и изменившегося характера его психической деятельности. В картине его интересовала больше всего одна проблема, а за этой одной выныривали бесчисленные другие проблемы, как это он привык видеть в беспредельных и не имеющих возможности быть законченными исследованиях природы. Он был уже не в состоянии ограничить свои запросы, изолировать художественное произведение, вырвать его из громадного мирового соотношения, в котором он знал его место. После непосильных стараний выразить в нем все, что сочеталось в его мыслях, он бывал принужден бросить его на произвол судьбы или объявить его неоконченным.

Художник взял некогда исследователя работником к себе на службу, но слуга сделался сильнее его и подавил своего господина.

Когда в складе характера личности мы видим одно-единственное сильно выраженное влечение, как у Леонардо любознательность, то для объяснения этого мы ссылаемся на особую наклонность, об органической природе которой в большинстве случаев ничего более точно не известно. Но благодаря нашим психоаналитическим исследованиям на нервнобольных мы склоняемся к двум дальнейшим предположениям, подтверждение которых мы с удовольствием видим в каждом отдельном случае. Мы считаем вероятным, что эта слишком сильная склонность возникает уже в раннем детстве человека и что ее господство укрепляется впечатлениями детской жизни, и далее мы принимаем, что для своего усиления она сначала пользуется сексуальными влечениями, так что впоследствии она в состоянии бывает заменить собою часть сексуальной жизни. Такой человек, следовательно, будет, например, исследовать с тем страстным увлечением, с каким другой отдается своей любви, и он мог бы исследовать, вместо того чтобы любить. И не только в страсти к исследованию, но и во многих других случаях особой интенсивности какого-нибудь влечения дерзаем мы заключить о подкреплении его сексуальностью.

Наблюдение ежедневной жизни людей показывает нам, что многим удается перевести значительную часть их полового влечения на их профессиональную деятельность. Половое влечение особенно приспособлено для того, чтобы делать такие вклады, потому что оно одарено способностью сублимирования, то есть оно в состоянии заменить свою ближайшую цель другими, смотря по обстоятельствам, более высокими и не сексуальными целями. Мы считаем доказанным такое превращение, если в истории детства, то есть в истории развития души человека, мы находим, что какое-нибудь сильно выраженное влечение служило сексуальным интересам. Мы далее видим подтверждение этому, если в зрелом возрасте наблюдается бросающийся в глаза недостаток сексуальной деятельности, как будто часть ее заменилась здесь деятельностью этого могучего влечения.

Применение этого объяснения по отношению к случаю слишком сильного влечения к исследованию кажется особенно затруднительным, потому что как раз детям неохотно сообщают и об этом серьезном стремлении, и о половых интересах. Между тем эти затруднения легко устранимы. О любознательности маленьких детей свидетельствует их неустанное спрашивание, которое взрослому кажется загадочным, пока он не догадается, что все эти вопросы только околичности и что они нескончаемы, потому что дитя хочет заменить ими только один-единственный вопрос, который оно, однако же, не ставит. Когда ребенок становится старше и предусмотрительнее, то часто это обнаружение любознательности вдруг прекращается. Но полное разъяснение дает нам психоаналитическое исследование, показывающее, что многие, может быть даже большинство, и, во всяком случае, наиболее одаренные дети приблизительно с третьего года жизни переживают период, который можно назвать периодом инфантильного сексуального исследования. Любознательность просыпается у детей этого возраста, насколько мы знаем, не сама собой, но пробуждается впечатлением важного переживания, как, например, рождением сестрицы, – нежелательным, так как ребенок видит в ней угрозу его эгоистическим интересам. Исследование направляется на вопрос, откуда появляются дети, как раз так, как будто бы ребенок искал способов и путей предупредить такое нежелательное явление. Таким образом, мы с изумлением узнали, что ребенок отказывается верить данным ему объяснениям, например, энергично отвергает полную мифологического смысла сказку об аисте, что начиная с этого акта недоверия он отмечает свою умственную самостоятельность; он чувствует себя часто в несогласии со старшими и им, собственно говоря, никогда больше не прощает, что в поисках правды он был обманут. Он исследует собственными путями, угадывает нахождение ребенка во чреве матери и, исходя из собственных половых ощущений, строит свои суждения о происхождении ребенка от еды, о его рождении через кишечник, о труднопостижимой роли отца, и он уже тогда предчувствует существование полового акта, который представляется ему как нечто злонамеренное и насильственное. Но так как его собственная половая конституция не созрела еще для цели деторождения, то и исследование его, откуда дети, поблуждав в потемках, должно быть оставлено не доведенным до конца. Впечатление от этой неудачи при первой пробе умственной самостоятельности, видимо, бывает длительным и глубоко подавляющим.23Для подкрепления этого кажущегося невероятным вывода см. «Анализ фобии пятилетнего мальчика» и сходное наблюдение в статье «Теория детской сексуальности»: «Эти копание и сомнения становятся образцом для позднейшей умственной работы над проблемами, и первая неудача продолжает действовать парализующе на все времена».

Когда период детского сексуального исследования разом обрывается энергичным вытеснением, остаются для дальнейшей судьбы любознательности, вследствие ее ранней связи с сексуальными интересами, три различные возможности. Или исследование разделяет судьбу сексуальности; любознательность остается с того времени парализованной, и свобода умственной деятельности может быть ограниченной на всю жизнь, особенно еще и потому, что вскоре посредством религиозного воспитания присоединяется новая умственная задержка. Ясно, что таким образом приобретенная слабость мысли дает сильный толчок к образованию невротического заболевания.

Во втором типе интеллектуальное развитие достаточно сильно, чтобы противостоять мешающему ему сексуальному вытеснению. Некоторое время спустя после прекращения инфантильного сексуального исследования, когда интеллект окреп, он, помня старую связь, помогает обойти сексуальное вытеснение, и тогда подавленное сексуальное исследование возвращается из бессознательного в виде склонности к навязчивому анализированию, во всяком случае изуродованное и несвободное, но достаточно сильное, чтобы сделать само мышление сексуальным и окрасить умственные операции наслаждением и страхом, присущими сексуальным процессам.

Третий тип, самый редкий и самый совершенный, в силу особого предрасположения избегает как умственной задержки, так и невротического навязчивого влечения к мышлению, – Сексуальное вытеснение и здесь тоже наступает, но ему не удается подавить часть сексуального наслаждения в бессознательное, напротив, либидо избегает вытеснения, сублимируясь с самого начала в любознательность и усиливая стремление к исследованию. И в этом случае исследование тоже превращается в известной степени в страсть и заменяет собой половую деятельность, но вследствие полного различия лежащих в основе психических процессов (сублимирование вместо прерывания из бессознательного) не получается характера невроза, выпадает связь с первоначальным детским сексуальным исследованием, и страсть может свободно служить интеллектуальным интересам.

Вытесненной сексуальности, сделавшей его таким сильным посредством присоединения сублимированного либидо, он отдает дань только тем, что избегает заниматься сексуальными темами.

Если мы обратим внимание на соединение у Леонардо сильного влечения к исследованию с бедностью его половой жизни, которая ограничивается, так сказать, идеальной гомосексуальностью, мы склонны будем рассматривать его как образец нашего третьего типа. То, что после напряжения детской любознательности в направлении сексуальных интересов ему удалось большую долю своего либидо сублимировать в страсть к исследованию, это и есть ядро и тайна его существа. Но конечно, нелегко привести доказательства этого взгляда. Для этого необходимо заглянуть в развитие его души в первые детские годы, но кажется безумным рассчитывать на это, так как сведения о его жизни слишком скудны и неточны и, кроме того, дело идет здесь о сведениях и отношениях, которые даже и у лиц нашего поколения ускользают от внимания наблюдателей.

В сборник произведений всемирно известного австрийского врача и мыслителя Зигмунда Фрейда включены работы, связанные общей темой - психоанализом художественного творчества. Фрейд дает оригинальные интерпретации шедевров Леонардо да Винчи, Микеланджело, Ф.М.Достоевского, выявляя в них ключевые фигуры авторского бессознательного, подлежащего рационализации и научно-философскому осмыслению.

Все, кому я рассказывала о этой книге, сходились в едином отзыве: Фрейд спорен. Он конечно столп мировой психологии и психиатрии, звезда, основоположник и всякое такое, но он спорен.

Да, вероятно где-то он передергивает. Но я и своей интуиции так же доверяю. Кроме того эти статьи - вероятно поздние его работы, кроме того они весьма адаптированы для обывателя и вероятно существовали в виде лекций. Я тут отмечу вещи, которые впечатлили, запомнились:

Мне показался очень интересным сам факт того, что автор рассматривает художников (в глобальном смысле) и их произведения, как зацепившие его. То есть на что-то у него схайлайтило и он разбирает почему. Очень зрелое поведение, вы не считаете?)

Воспоминания Леонардо да Винчи о раннем детствеТут несколько моментов привлекли мое внимание. Например вот рассуждение об эволюции соображения "откуда берутся дети", о появлении любознательности:"многие... дети в возрасте примерно трех лет переживают период, который позволительно назвать периодомсексуального инфантильного исследования. Насколько мы знаем, любознательность пробуждается у детей этого возраста не самопроизвольно, а под впечатлением одного важного события, под влиянием совершившегося или предстроящего наблюдения за пугающим рождением брата или сестры, в которых ребенок видит угрозу своим эгоистическим интересам. Исследование направлено на вопрос, почему рождаются дети, как будто ребенок ищет средства и пути предотвратить столь нежелательное событие... Ребенок проводит собственное исследования, догадывается о наличии ребенка в материнском чреве и... создает представление о... трудно постигаемой роли отца, и уже тогда он догадывается о существовании полового акта, представляющегося ему чем-то ненавистным и насильственным. Но поскольку его собственная сексуальная конституция еще не созрела для детопроизводства, то и его исследование происхождения детей должно пройти бесследно и статься незаконченным" Здесь Фрейд рассуждает о гипертрофированной любознательности Леонардо да Винчи, которая родом у нас у всех, как видите, из детства.

Фрейд приводит единственное упоминание о раннем детстве из дневника Леонардо да Винчи:"Должно быть мне на роду было назначено так основательно заниматься коршуном, ибо на ум призодит самое раннее воспоминание детства, будто я лежал в колыбели а ко мне спустился коршун, открыл мне уста своим хвостом и много раз толкнул им мои губы." Толкование такой фантазии о своем младенчестве может быть таким: хвост - "coda" - один из известнейших символов мужского члена. Однако коршун может быть истолкован как мать - египтяне верили, что коршуны не имеют самцов, а зачинают от ветра в полете широко расправив крылья. Богиня Мут - мать - изображалась с головой коршуна. Образованный Леонардо вполне мог интуитивно подставить коршуна вместо любой птицы спустившейся к колыбели (о самом факте птицы ему могла рассказать позже мать).Это весьма соответствует тому, что маленький Леонардо младенчество провел с матерью без отца. Теперь толчок хвостом в губы, который, несомненно символизирует целования срамных удов мужчине;)

Фрейд оправдывает минет в глазах общественности, как нечто естесственное. (Что не может не радовать - с нами все в порядке, дорогие подруги!)"Склонность брать в рот член мужчины, сосать его, считавшаяя в благопристойном обществе отвратительным сексуальным извращением, тем не менее очень часто встречается у современных женщин - а как доказывают старые скульптурные произведения, даже в более ранние времена, - при влюбленности, видимо, полностью теряет свой предосудительный характер... Все же исследование сообщило нам, что это так сильно преследуемое обычаями действие может вознимать самым безобидным образом. Оно всего лишь переработка иной ситуации, в которой все мы некогда чувствовали себя уютно, когда в грудном возрасте брали в рот сосок материнской груди или кормилицы и сосали его." А всем мамам известно, что от сосания у ребенка вырабатываются успокаивающие гормоны, появляется чувство покоя, счастья, защищенности. Слышен стук маминого сердца, как когда-то в животике... Так что если вам, мои дорогие друзья обеих полов, внезапно захочется пососать продолговатый предмет - не стоит паниковать, гомосексуализм и извращение не причем. Это просто подсознание генерирует искаженно воспоминания о младенческом периоде жизни.

Так же любопытный факт: мальчик первоначально представляет себе мать, наделенную пенисом. И не удивительно - он еще не знает о существовании другого набора органов. При этом ранние статуи многих богинь, символизирующие материнство, так же наделены пенисом, да не просто пенисом, а в состоянии эрекции. Упомянутая уже Мут с головой коршуна, сиськами и членом. Ранние изображения Афины, Афродиты. Впрочем они все не гермафродиты, а только символы двуединства мужского и женского начал, могущества и власти.

В возрасте около сорока лет Леонардо да Винчи получает заказ на портрет флорентийки Моны Лизы дель Джоконды. Но портрет заказчику так и не отдал под предлогом того, что тот не закончен, а увез его с собой в Париж. Загадочная улыбка Джоконды не дает покоя никому. Последующие работы Леонардо да Винчи повторяют эту улыбку у различных персонажей. Фрейд приходит к заключению, что эта улыбка напоминает Леонардо улыбку его матери. Отсюда и такое болезненное пристрастие к картине.

Леонардо да Винчи был незаконорожденным сыном сеньора Пьеро да Винчи и ранние годы провел отлученным от семьи отца с матерью. Затем сеньор Пьеро, чей брак (второй по счету) оставался бездетным, забрал Леонардо у матери, до тех пор пока, в двадцатилетнем возрасте, Леонардо не поступает учеником в мастерскую Андреа дель Веррокью. Посему у Леонардо было как бы две матери. Здесь Фрейд разбирает картину "Святая Анна с Марией и младенцем Христом", где Анна как бы держит на руках свою дочь Марию, а Мария тянется к сыну - маленькому Иисусу, который очевидно обижает ягненка) Если присмотреться - можно заметить, что местами трудно сказать, где кончается Анна и начинается Мария. У Леонардо было как бы две матери. Крестьянка Катарина, с которой он провел младенчество, и юная сеньора Альбиера, жена его отца. А улыбка, которой художник наделяет своих героинь - в самом деле двулика. Она и кроткая и развратная, и смиренная и дерзкая. Внушает благоговение и страх одновременно. Это и страх матери за ребенка - и гордость за него. И горечь от потери ребенка - и нежность к нему. И ревность женская некоторая. Всего по-немногу.

Но если вы спросите меня про улыбку Джоконды, я скажу вам: все просто. Флорентийская барышня беременная. Вот откуда ее улыбка. Я эту внутреннюю улыбку Джоконды хорошо помню по беременности. (Чего и всем желаю) И слышала, что оригинал картины в Лувре пользуется большой популярностью беременных дам. (И вполне заслуженно)

Достоевский и отцеубийствоДля меня всегда являлось тайной, что это такого находят заграничные читатели в Достоевском, за что так хвалят "Братьев Карамазовых". Тут ответа однозначного нет, но есть интереснейшие факты:"..нравствен тот, кто реагирует уже на внутреннее воспринимаемое искушение, не поддаваясь ему. Кто же попеременно то грешит, то в раскаянии берет на себя высоконравственные обязательства, тот обрекает на себя упреки, что он слишком удобно устроился. Такой человек не осуществляет самого главного в нравственности - самоограничения, ибо нравственный образ жизни - это реализация практических интересов всего человечества. Он напоминает варваров эпохи переселения народов, которые убивали и каялись в этом, так что покаяние становилось всего лишь приемом, содействующим убийству. Иван Грозный вел себя так же, не иначе, скорее всего, такая сделка с совестью - типично русская черта." Удивительно меткое замечание. Вот оно, хваленое православие - не согрешишь, не покаешься. Более всего меня всегда добивало в православии именно это. В католичестве грешники покупали себе индульгенции во искупление своих грехов - читай жертвовали на благотворительность. Конечно, деньги шли на лексусы, особняки нужды церкви, и только малая толика на благотворительность. Но так богатый человек, откупаясь, был простимулирован зарабатывать больше. Кроме того, богатый человек всегда был в почете у цервки, труд в Европах всегда был в чести. Да и вообще, пропаганда была - нагрешил - искупи! Соверши доброе деяние! Все таки соверши же, засранец бессовестный! Будет тебе сразу компенсация и искупление.У нас же - не согрешишь - не покаешься. Блаженны убогие, ибо им и царствие небесное и все профиты. Чем ты больший злодей - тем лучше! Ты же можешь с таким треском каяться, что другим ох как повадно каяться будет... Особенно тем, которые богатые. Которые воры и убийцы простого народа. Вот сволочи, не пьют же как все, а работают, мастерят, торгуют, крутятся, выделяются короче... Впрочем на эту тему могу бесконечно... Злюсь...

Широко известен тот факт, что Достоевский был эпилептиком."...наиболее вероятно, что эта так называемая эпилепсия - лишь симптом его невроза, который в этом случае нужно было бы классифицировать как истероэпилепсию, то есть как тяжелую истерию." Интереснейший факт, я считаю! То есть сам тот факт, что можно себя довести до припадков, схожих с эпилептическими. То есть до настоящей эпилепсии, только первопричиной которой является невроз."Наиболее правдоподобны предположения, что припадки имеют свои истоки в раннем детстве Достоевского, что поначалу они характеризовались более слабыми симптомами и лишь после потрясшего его в восемнадцатилетнем возрасте переживания - убийства отца - приняли форму эпилепсии... Нам известно содержание первых припадков Достоевского в юные годы, задолго до появления "эпилепсии". У этих припадков было сходство со смертью, они были вызваны страхом смерти и сопровождались впадением в летаргический сон... Мы знаем содержание и устремление таких припадков смерти. Они означают отождествление с покойником - с человеком, действительно умершим или еще живущим, но которому желают смерти. Последний случай более важен. В этом случае припадок равноценен наказанию. Пожелавший смерти другому теперь становится этим другим и сам умирает. При этом прихоаналитические учение утверждает, что для мальчика, как правило, этим другим является отец, а стало быть, припадок, называемый истерическим, - это самонаказание за желание смерти ненавистного отца." Тут речь о желании смерти отцу - речь об Эдиповом комплексе. Отец-тиран обижает мать, сын хочет вступиться за мать, сам стать отцом. Сын соперничает с отцом из-за матери. Такие желания не могут быть озвучены, они на уровне подсознания. В определеный момент ребенок понимает, что соперничество с отцом грозит ему кастрацией - в интересах сохранения мужского начала ребенок отказывается от желания обладать матерью, устранить отца. Но если это желание сохраняется в бессознательном, оно образует чувство вины.Хочу, чтобы вы понимали, все дети проходят примерно одни и те же стадии психологического развития (которые кстати повторяют стадии психологического развития человечества, так же как эмбрион в своем развитии повторяет шаги эволюции, это очень интересный факт, отложим его). Но некоторые стадии развития в бессознательном откладываются, непреодоленные, незавершенные, и в более позднем возрасте могут стать причинами неврозов и всяких психологических проблем, комплексов... То есть все написанное справедливо и для Вас тоже, только вы эту стадию развития прошли без потерь, если у Вас не хайлайтит на соперничество с отцом из-за матери, желание защитить мать от отца и всякое около-такое.

"Примечательно одно: в ауре припадка переживается миг высшего блаженства, который... закрепляет чувство триумфа и избавления при известии о смерти, после чего немедленно следует особенно жестокое наказание... Если верно, что в Сибири Достоевский не был подвержен припадкам, то это только подтверждает, что его припадки и были его карой. Он более в них не нуждался, поскольку был наказан иным способом... Осуждение Достоевского как политического преступника было несправедливым, и он должен был это знать, но принял незаслуженное наказание от батюшки-царя как замену наказания, заслуженного за грех по отношению к настоящему отцу... Действительно, большая часть преступников жаждет наказания." Тоже широко известный факт, что большая часть преступников так и ждут, что их поймают и накажут. Потому что тюрьма - чудное бегство от реальности. Потому что есть острое чувство сыновьей вины. От которого можно избавиться, только если самому себя наказать. Или кто-то другой тебя накажет.

"Вряд ли случайно, что три шедевра мировой литературы разрабатывают одну и ту же тему - тему отцеубийства: "Царь Эдип" Софокла, "Гамлет" Шекспира и "Братья Карамазовы" Достоевского. Во всех трех обнажается и против действия - сексуальное соперничество из-за женщины.... В греческой драме необходимое смягчение... достигается тем, что бессознательный мотив героя проецируется в реальность в качестве чуждого ему рокового принуждения... После обнаружения и осознания своей вины им не предпринимается никаких попыток снять ее с себя.., она признается и карается как полновесная сознательная вина, что рассудку может покащаться несправедливым, но с психологической точки зрения полностью оправдано.В английской трагедии..., деяние соверщает не сам герой, а другой человек... [герою] следовало бы мстить за это деяние, но, как ни странно, он не способен на это. Мы уверены: его парализует именно чувство собственной вины; весьма обычным для невротических процессов способом чувство вины превращается в ощущение своей неспособности выполнить такую задачу...В этом направлении роман русского писателя идет еще дальше. Здесь убийство совершил другой человек [не главный герой], но находящийся с убиенным с тех же сыновних отношениях, что и Дмитрий, у которого мотив сексуального соперничества признается открыто; совершил другой брат, которого Достоевский наделил своей собственною болезнью, мнимой эпилепсией, как бы желая признаться: невротик, эпилептик во мне и есть отцеубийца.""Симпания Достоевского к преступнику в самом деле безмерна, она намного превосходит сострадание, на которое несчастный имеет право... Для него преступник - почти спаситель, взявший на себя вину, которую иначе вынуждены были бы нести другие. После преступления больше не нужно убивать, а следует быть благодарным ему, в ином случае пришлось бы убивать самому." В этом месте дружно припомнили свойственное менталитету нежное и трепетное отношение к проходящим по этапу. Одеть-обуть-накормить-приютить беглого каторжника. Извечное сочувствие. Да и трактовка спасителя, страдающего за наши грехи, в эту же печь. Все мы получаемся убийцы и греховодники, только не пойманные за руку, посему каждый зек нам брат родной. И наш полутюремный менталитет отсюда корнями идет, а не из 37 года, когда вся страна отсидела. Она бы и не отсидела, когда бы были бы другие в ней человеки.

А дальше, дорогие верующие друзья, пропустите абзац, щас я пройдусь по религии и исконному своими грязными сапожищами. Поберегите себя."..по достоверным сведениям, он [Достоевский] до последней минуты жизни колебался между религиозностью и атеизмом. его огромный интеллект не пощволял ему не замечать те логические трудности, к которым приводит вера... Он надеялся в идеале Христа найти выход и освобождение от виновности, использовать собственные страдания для своих притязаний на роль Христа. Если в итоге он пришел не к свободе, а стал реакционером, то это произошло потому, что общечеловеческая сыновняя вина, на которой построено религиозное чувство..." Вот и нате вам. Причина того, что человечество до сих пор не может отказаться от религии по большому счету заключается в том, что у большинства нелады с отцами. И тут приходит на помощь Отец Небесный, справедливый и строгий, который вроде и каждому по делам его, а на самом деле как хочешь так и трактуешь. Главное, что отец есть, какой каждому надо - а остальное детали. Этот-то кому надо - тому подаст. Другого, кому надо, накажет. Все довольны.Ехала недавно в поезде, и одна глубоко беременная блаженно мне вещала о том, как важно и необходимо иметь веру и так далее, что это вот грех, а по другому вопросу батюшка ей то-то и то-то сказал. Ну и спасибо, думаю про себя, я вообще тихо завидую таким блаженным, которым религия - ритуал отдохновения и счастья. Я вот, к примеру, сложней устроенна, мне медитации-мантры-тяжкий труд подавай) А после заговорила блаженная об именах и вскользь выяснилось, что имя Александр ассоциируется у нее с отцом, с которым у нее плохие отношения. Так я и думала, подумала я тогда про себя.

"Моисей" МикеланджелоЯ ожидала очень многого и, если честно, то скандального. Одной из моих любимых книг является "Муки и радости" Ирвинг Стоун, художественная книга о Микеланджело Буонаротти. Но мои ожидания не оправдались.

Фрейд здесь приводит множество описаний статуи "Моисей" разных авторов. Они противоречивы или согласны друг с другом, противоречат оригиналу или недостаточно полно описывают его. Выдвигают предположения о том, почему именно в этой позе Моисей запечатлен.Статуя в самом деле спорная. Кто-то из искусствоведов говорит, что у Моисея голова сатира. Не понятна и поза. В результате анализа Фрейд выдвигает предположение, что Моисей Микеланджело слышит шум пляшуших у золотого тельца израильтян, в гневе хватает себя за бороду, но в этот момент начинают падать скрижали, прижатые правой рукой, он спохватывается и успокаивается. Это видение Моисея противоречит библейской истории, где Моисей к гневе разбивает скрижали. Фрейд приходит к мысли, что такой успокаивающийся и прощающий Моисей установлен на могиле папы Юлия II как упрек умершему и предостережение самому себе, благодаря критике возвышаясь над собственной природой.

Художник и фантазированиеЗабавляет, как психиатр пытается "посчитать" то, что и без него является частью нашей жизни. Автор повествует о том, что пока мы дети - мы легко предаемся игре, этой имитации реальности. Когда мы вырастаем - играть уже предосудительно, поэтому мы предаемся фантазиям, однако храним их втайне. Фантазии эти носят, как правило, сексуальный или честолюбивый характер. Несут однако важную функцию отдохновения и бегства от реальности.

Художники же, выплескивают свои фантазии в свои произведения, где зачастую присутствует герой, которому мы соболезнуем и отождествляем с собой, где сбываются мечты героя и преодолеваются все мыслимые и немыслимые трудности. Художники просто берут свои болезненные фантазии, которые сами по себе в чистом виде не привлекли бы нас, а скорее даже и оттолкнули, облекают их в привлекательную форму и выставляют на суд общественности. Проживание этих преобразованных искусством фантазий дает нам отдых и удовольствие от сбывшихся мечтаний, даже если описаные фантазии не совпадают с нашими.

Замечается необыкновенная углубленность, богатство возможностей, между которыми только медленно выкристаллизовывается решение, запросы которых более чем достаточно, и задержек в выполнении, которая не может быть объяснена даже и несоответствием сил художника с его идеальным замыслом. Медлительность, издавна бросавшаяся в глаза в работе Леонардо, оказывается симптомом этой задержки, как предвестник отдаления от художественного творчества, которое впоследствии и наступило.Сольми: "Ненасытная жажда познать все окружающее и анализировать холодным рассудком глубочайшие тайны всего совершенного осудила произведения Леонардо постоянно оставаться неоконченными".Леонардо да Винчи: "Не имеешь права что-нибудь любить или ненавидеть, если не приобрел основательного знания о сущности этого".Превращение психической энергии в различного рода деятельность может быть также невозможно без потери, как и превращение психических сил.Леонардо начал свои исследования, служа своему искусству. Ставшая могучею страсть повлекла его дальше, так что связь с искусством порвалась. Он распространил свои исследования почти на все области знания, будучи в каждой из них создателем нового или пионером.Его исследования, однако, направлены были только на видимый мир, что-то отдаляло его от исследования духовной жизни людей. Психологии было уделено мало места.Когда в складе характера личности мы видим одно-единственное сильно выраженное влечение, как у Л. любознательность, то для объяснения этого мы ссылаемся на особую наклонность, об органической природе которой мало что известно.Фрейд считает вероятным, что эта слишком сильная наклонность возникает уже в раннем детстве человека и что ее господство укрепляется впечатлениями детской жизни.Для своего усиления она сначала пользуется сексуальным влечением, так что впоследствии она в состоянии бывает заменить собою часть сексуальной жизни.И не только к страсти к исследованию, но и во многих других случаях особой интенсивности какому-нибудь влечения Ф. заключает о подкреплении его сексуальностью.Многим удается перевести значительную часть их полового влечения на их профессиональную деятельность.Половое влечение особенно приспособлено для того, чтобы делать такие вклады, потому что оно одарено способностью сублимирования.Наиболее одаренные дети приблизительно с третьего года жизни переживают период, который можно назвать периодом инфантильного сексуального исследования.Начиная с акта недоверия сказкам об аисте, ребенок отмечает свою умственную самостоятельность. Впечатление от неудачи при первой пробе умственной самостоятельности, видимо, бывает длительным и глубоко подавляющим. Когда период детского сексуального исследования разом обрывается энергичным вытеснением, остаются для дальнейшей судьбы любознательности, вследствие ее ранней связи с сексуальными интересами, три различные возможности:Исследование разделяет судьбу сексуальности (любознательность остается с того времени парализованной, свобода умственной деятельности может быть ограниченной на всю жизнь).Интеллектуальное развитие достаточно сильно, чтобы противостоять мешающему ему сексуальному вытеснениюТретий тип, самый редкий и совершенный, в силу особого предрасположения избегает как умственной задержки, так и невротического навязчивого влечения к мышлению.Вытесненной сексуальности, сделавшей его таким сильным посредством присоединения сублимированного либидо, он отдает дань только тем, что избегает заниматься сексуальными темами.Сцена с коршуном не есть воспоминание Леонардо, а фантазия, которую он позже создал и перенес в свое детство.Для ее объяснения можно было бы удовольствоваться открыто выраженной тенденцией придать санкцию предопределения судьбы своему занятию проблемой птичьего полета.О Леонардо Фрейд пишет: "Мальчик, вытесняя любовь к матери, ставит самого себя на ее место, отождествляет себя с ней и свою собственную личность берет за образец, выбирая схожих с ним объектов любви. Таким образом он становится гомосексуальным. Это не что иное, как возвращение к аутоэротизму, потому что мальчики являются заместителями и возобновителями его собственной детской личности, и он любит их так, как мать любила его ребенком".Фрейд, анализируя фантазию Леонардо о хвосте коршуна, приходит к выводу, что содержание этой фантазии эротическое. Хвост - символ и способ изображения мужского полового органа; представление, заключающееся в фантазии, что коршун открыл рот ребенку и хвостом там усиленно работал, соответствует представлению о половом акте, при котором член вводится в рот другого лица. Фантазия носит пассивный характер; она напоминает также некоторые сны женщин или пассивных гомосексуалистов.Фантазии, в которых женщина берет в рот мужской орган и сосет его, есть не что иное, как переработка другой ситуации, в которой ребенок в грудном возрасте берет в рот сосок матери, чтобы его сосать. Коршун в фантазии Леонардо символизирует мать. Появление коршуна можно объяснить следующим образом. В иероглифах древних египтян мать пишется посредством изображения коршуна. Почитаемое божество материнства (Мут) изображалось с головой коршуна. Таким образом, коршун имеет отношение к матери. Коршун считался символом материнства, т.к. считалось, что существуют только однополые коршуны, мужского пола у этой птицы нет.Создание фантазии о коршуне у Леонардо можно представить следующим образом. Когда он прочел о том, что коршуны все самки и умеют размножаться без помощи самцов, тогда вынырнуло это воспоминание, превратившееся в фантазию. Фантазия говорит о том, что он когда-то тоже был детенышем коршуна, имевшим мать, но не имевшим отца, и, что часто бывает в столь давних воспоминаниях, к этому присоединился отзвук наслаждения, полученного им у материнской груди. Реальное содержание фантазии таково. Замена матери коршуном указывает на то, что ребенок чувствовал отсутствие отца и жил только с матерью. Факт незаконного рождения Леонардо соответствует его фантазии о коршуне; только поэтому мог он сравнить себя с детенышем коршуна.Эта фантазия может указывать на давнишнюю связь между детским отношением Леонардо к его матери и его позднейшей явной, хотя и идеальной гомосексуальностью.Художественные упражнения Леонардо начались с изображения двух родов объектов, которые напоминают два сексуальных объекта, найденных при фантазии о коршуне - детские и женские головки. Детские головки были повторением его собственной детской личности, а улыбающиеся женщины были повторением его матери. Леонардо вследствие идентификации со своей матерью в своем творчестве отреагировал свою бессознательную женственность, когда писал портреты женщин, в которых он имел возможность воплотить собственные черты. Исследователи творчества Леонардо находят, что в портретах женщин есть черты самого Леонардо, т.е. это отчасти портреты его самого.Отец, конечно, также имел значение для психосексуального развития Леонардо.Тот, кто ребенком чувствует влечение к матери, не может не желать быть на месте отца. Он отожествляет себя с ним в фантазии и позже ставит себе целью его превзойти.Для художественного творчества Леонардо его отожествление себя с отцом имело роковое последствие. Он создавал свои творения и больше не заботился о них, как его отец не заботился о нем.Позднейшие впечатления о нем отца не могли ничего изменить в этом навязчивом стремлении, потому что оно исходило из впечатлений первых детских лет, а вытесненное и оставшееся в бессознательном непоправимо позднейшими переживаниями.

Работа на этой странице представлена для Вашего ознакомления в текстовом (сокращенном) виде. Для того, чтобы получить полностью оформленную работу в формате Word, со всеми сносками, таблицами, рисунками, графиками, приложениями и т.д., достаточно просто её СКАЧАТЬ.

Добавить комментарий